Alec Drake – Битва за рубеж (Попаданец. Я меняю ход наступления) (страница 3)

В блиндаже четверо. Майор Королёв — начальник штаба. Двое штатских — его он определяет по чистым гимнастёркам и отсутствию оружия. Скорее всего, из политотдела. И один — капитан-артиллерист с злыми глазами.

На стене — не карта. Уже схема. Расчерчена тушью, с выверенными углами. Вот здесь — мост. Вот здесь — наши исходные. Вот здесь — немецкие позиции. Три пулемётных гнезда, миномёт на бугре.

Три, — думает Зуев. — В реальности их восемь. И миномётов — пять.

— План утверждён, — майор отрывается от карты. Голос — как приговор. — Командарм дал добро. Завтра в пять утра артподготовка. В пять тридцать — пехота форсирует. В шесть — мост наш.

Он обводит всех взглядом. Ищет возражений. Не находит.

— Группа лейтенанта Зуева идёт в ночь. Заходит с тыла, подсвечивает пулемёты ракетницами. Основные силы наступают с фронта. Всё просто.

Ему хочется рассмеяться в голос. Всё просто. Просто убить полторы тысячи человек. Просто отправить людей на мины, которых никто не искал. Просто положить роту за ротой у моста, который всё равно взорвут через три дня.

— Разрешите вопрос? — его голос выходит хриплым.

Майор поднимает бровь. Удивлён — разведчики обычно не задают вопросов.

— Слушаю.

— Разведка боем была?

— А ты плохо слушал, лейтенант, — майор кривится. — Твоя группа — и есть разведка. Для того и идёте.

— Я про другую, — Зуев встречает его взгляд. Не отводит. — Про ту, которая проверила бы минные поля перед мостом.

Тишина становится осязаемой. Её можно резать, как хлеб.

— Минных полей там нет, — капитан-артиллерист подаёт голос. — Аэрофотосъёмка показала.

— Аэрофотосъёмка не видит пластиковые мины под снегом, — слова вырываются раньше, чем Зуев успевает их проглотить.

Пластиковые. Немецкие Schu-mine 42. Их не берут магнитные миноискатели. Их вообще почти не берут ничем, кроме щупа и везения. В 43-м наши уже сталкивались с ними, но ещё не привыкли. Не научились бояться правильно.

Майор медленно откладывает карандаш.

— Откуда сведения, лейтенант?

Зуев чувствует, как под гимнастёркой встают дыбом волосы. Не туда пошёл. Слишком быстро. Ты ещё никто, чтобы спорить с майором при штатских.

— Пленные показывали, — находит он единственное правдоподобное объяснение. прибывших из штаба дивизии».

Карандаш возвращается на место.

— Пленные показывали, — эхом повторяет майор, и в голосе — усмешка. — А ты, я смотрю, языков в одиночку берёшь? Ты ж только сегодня из госпиталя. У тебя ушиб головы, лейтенант?

В блиндаже смеются. Двое штатских — вежливо, в кулак. Капитан-артиллерист — открыто, с хрипотцой.

Зуев молчит. Сжимает зубы так, что сводит челюсть.

Сейчас. Сейчас они посмеются. А завтра утром они пошлют туда четыреста человек. И двести из них не вернутся. И те, кто вернутся, будут плакать ночью и называть мам.

— Вопросы есть? — майор обводит блиндаж взглядом.

Ни у кого нет. У всех — карты, приказы, уверенность.

— Тогда свободны. Лейтенант, останься.

Когда дверь закрывается за остальными, майор подходит ближе. От него пахнет потом и «Казбеком». Крупная, медвежья фигура нависает над Зуевым.

— Ты чего, парень? — голос вдруг становится почти отеческим. — Боишься?

Зуев смотрит на него. Хочется сказать правду. Хочется взять этого усатого, самоуверенного медведя за грудки и прошептать в лицо: «Через два дня вы будете звонить в штаб фронта и орать, что нужны резервы. Через три дня вы подпишете донесение, где в графе "потери" поставите прочерк, потому что считать уже некому. А через две недели вас отстранят. И правильно сделают».

Вместо этого он говорит:

— Нет, товарищ майор. Не боюсь.

— Вот и славно, — майор хлопает его по плечу, и от этой тяжести Зуева почти пригибает к земле. — Ты знаешь, какая сейчас вера у людей? Победная! Мы их гоним, лейтенант. Гоним! Ещё немного — и до границы. А ты со своими минами...

Майор машет рукой. Фу, мол, ерунда.

— Иди отдыхай. Завтра важный день.

Зуев встаёт. У двери оборачивается.

— Товарищ майор... А если я прав? Если мины есть?

Майор уже не слушает. Он снова над картой. Карандаш выводит новую стрелу — ещё жирнее, ещё увереннее.

— Если будешь прав — представим к награде, — бросает не оборачиваясь. — Ступай.

Наружу

Мороз бьёт в лицо. Глубокий декабрьский вечер, снег скрипит под ногами. В небе — ни одной звезды: низкая облачность укрывает всё серым одеялом.

Зуев отходит от блиндажа на сотню шагов. Прислоняется к стволу сосны. Достаёт кисет — чужой, найденный в кармане гимнастёрки. Дрожащими пальцами скручивает цигарку.

Руки трясутся не от холода.

Они не верят.

Они не верят, не верят, не верят.

Он знал это с самого начала. Знал — и всё равно надеялся на чудо. Что скажет — и майор нахмурится, переспросит, отдаст приказ о дополнительной разведке. Что что-то изменится.

Ничего не изменилось.

Он глубоко затягивается. Горький самосад жжёт лёгкие — непривычно после прошлого тела, которое не курило никогда.

Что теперь?

Варианта два.

Первый: идти с группой по плану. Умереть на минном поле или под пулями немецкой засады. Второй: сорвать операцию самому. Как — он пока не придумал.

Подорвать мост накануне? Но это измена, если без приказа.

Увести группу другим путём? Но его расстреляют за невыполнение.

Убить связного, чтобы приказ не доставили? Это уже уголовщина.

Цигарка догорает до фильтра — у него нет фильтра, только грязный мундштук. Он бросает окурок в снег, где тот шипит и гаснет.

Запах победителей, — думает он, возвращаясь в свою землянку. Знаете, чем он отличается от запаха поражения? Ничем. И там, и там — смерть. Просто одной дали красивое имя.

Перед выходом

Он застаёт свою группу в землянке.

Семеро. Все как на подбор — молодые, злые. Стволы ППШ смазаны, разгрузки набиты дисками. Командир отделения — сержант с обожжённым лицом, старший.

— Лейтенант, — сержант встаёт, отдаёт честь. — Группа готова.

Зуев смотрит на них. На каждого. У запоминает.

Сержант Сумской — Петро. Лицо — маска из старого ожога, но глаза живые, смешливые.

Рядовой Егоров — маленький, юркий, похож на хорька. В разведку ходил дважды, оба раза возвращался с «языком».