Alec Drake – Битва за рубеж (Попаданец. Я меняю ход наступления) (страница 2)
Второе: место.
Он припал к карте, приколотой к стене. Никаких названий крупных городов — только реки, сёла, высоты, лесные массивы. В левом нижнем углу карандашом написано: «Белгород — 130 км».
Белгород.
Вторая половина декабря.
Юго-Западный фронт.
Это конец 43-го, — понял он. — Корсунь-Шевченковский ещё впереди. Но не это главное. Главное — мост.
Он закрыл глаза и потянулся к памяти. Та пришла не сразу — словно архив, к которому у него был допуск, но от которого три четверти полок были завалены. Диссертация по истории военных неудач. Тома Мерцалова. Мемуары Константина Симонова. Всё это было где-то там, за семью замками.
Мост через Ворсклу. Декабрь 43-го.
Прорыв у Нечаевки — неудачный. Причина: штурм моста, который обороняли не три пулемётных расчёта (как докладывала разведка), а целая рота с миномётами. И минное поле, которого на картах не было.
Итог: около двух тысяч убитых за три дня.
Мост взорвали свои же 21 декабря.
Он открыл глаза.
Три дня.
Три дня до того, как это тело — синее, остроскулое, по-волчьи живучее — станет трупом в списке безвозвратных потерь.
Если ничего не менять.
Первая попытка
Он резко выпрямился — и чуть не упал: голова закружилась, перед глазами поплыли оранжевые круги. Чужое тело сопротивлялось. Оно не привыкло к резким движениям, к панике — только к холодному, выработанному за месяцы расчёту.
Спокойно, — приказал он себе. — Ты не в операционной. Ты на войне. И здесь твои медицинские навыки стоят меньше, чем умение читать карту и вовремя заткнуться.
Он сделал два шага к выходу — и остановился.
Что ты скажешь капитану?
— Я из будущего, не ходите на мост?
— Мне приснилось, там мины?
Его посадят. Или отправят в штрафбат. Или просто отстранят — и тогда он ничего не изменит. А мост возьмут. И две тысячи человек умрут. В том числе тот, чьё лицо сейчас смотрело на него из воды.
Он понимал это со всей ясностью. Знал — и не знал, как подступиться.
Документы мёртвого
Он обыскал все карманы.
Второй лист — не предписание, а письмо. Сложенное треугольником, без конверта. Адрес на внешней стороне: «Московская обл., ст. Люберцы, полевая почта 386, Кузнецовой А. П.»
Пальцы дрогнули. Он понимал, что вскрывать чужое письмо — святотатство. Но ему нужно было узнать этого человека изнутри.
«Здравствуй, мама.
Всё нормально. Воюем. Погода плохая, но мы привыкли. Ты не волнуйся. Я напишу, как будет время. Денег пока нет, передать нечего.
Кланяйся отцу. Лёнька, наверное, уже вырос из всех штанов.
Обнимаю.
Ваш сын, Иван.»
Иван Зуев. Двадцать семь лет. Из Люберец. Мама, отец, брат Лёнька.
Чужое имя. Чужая жизнь. Чужая смерть, которую ему предстояло либо принять, либо — хотя бы попытаться — переиграть.
Он аккуратно сложил письмо обратно и сунул во внутренний карман гимнастёрки. Там, где бьётся чужое сердце.
— Иван, — мысленно сказал он тому, кто был здесь до него. — Ты меня не выбирал. Я тебя — тем более. Но я не дам твоей матери получить похоронку. Понял?
Никто не ответил. Коптилка догорала. Радист ушёл — в землянке стало тихо.
Ужас
Только сейчас, оставшись один, он позволил себе испугаться.
Три дня.
Не тридцать лет, не три месяца — три дня. За это время нужно не просто выжить самому — нужно остановить наступление на мост. Но у него нет ни звёзд на погонах, ни голоса, которому поверят.
У него только память. И она — его главный враг, потому что каждое изменение может сделать будущее ещё хуже, чем он его помнит.
Из учебников: нельзя менять историю, если не готов к последствиям.
Из жизни: иногда попробовать — единственный способ не сойти с ума.
Он присел на край нар, закрыл лицо чужими грубыми ладонями и просидел так несколько минут. Может, десять. Может, час.
Когда он поднял голову, взгляд стал другим.
Не затравленным. Не паническим.
Прицельным.
— Хорошо, — сказал он вслух чужим голосом. — Значит, будем учиться быть тобой, Иван Зуев.
Он взял сколоченный из доски столик, перевернул его и начал рисовать на обратной стороне самодельную карту. Не ту, что висела на стене — правдивую.
С минным полем.
С засадой.
С единственным путём, по которому можно зайти в тыл к немцам и уничтожить миномётные расчёты до того, как начнётся штурм.
До выхода оставалось пять часов.
Глава 3. Запах победителей
Генералы готовятся брать мост. Солдаты уже его переходят — в вечность.
Блиндаж штаба полка пахнет победой.
Это особенный запах. Не порохом, не кровью, не потом — они здесь только мешают. Здесь пахнет дорогим табаком «Казбек», спиртом из командирского НЗ, хвоей, которой усыпан пол для уюта, и — неуловимо — бумагой. Много бумаги. Карты, приказы, донесения, сводки. Война, превращённая в чернила.
И ещё — самодовольством.
Его он узнаёт сразу.
— Товарищ майор, лейтенант Зуев по вашему приказанию прибыл, — голос звучит твёрже, чем есть на самом деле.
Майор — грузный, с сединой в усах — даже не поднимает головы от карты. Рука с карандашом чертит стрелу. Жирную. Уверенную.
— А, разведка, — голос равнодушный. — Сиди пока. Слушай.
Зуев садится на табурет у входа. С него никто не предлагает снять шинель. Никто не предлагает чаю. Он здесь — такой же инструмент, как планшет или бинокль. Функция. Расходник.