Alec Drake – Битва за рубеж (Попаданец. Я меняю ход наступления) (страница 1)
Alec Drake
Битва за рубеж (Попаданец. Я меняю ход наступления)
Глава 1. Температура вспышки
Он умер там, где воздух пахнет озоном и горелым пластиком.
Последнее, что запомнило его сознание — белый потолок операционной и голос анестезиолога, считающий вслух: «…три, два, один…»
А потом резкий, режущий свет моргнул и погас, сменившись другим.
Нестерпимо ярким. Жёлто-белым. Снежным.
— Встать! Лейтенант, я кому сказал — подъём!
Боль ударила не снаружи — изнутри. Не та, хирургическая, от которой дают морфий. Другая. Ломовая. Та, что бывает только у живого тела, которое несколько часов пролежало в грязи при минус двенадцати.
Он открыл глаза.
Над ним стоял хмурый капитан с нашивками, которых не существовало уже лет тридцать. Два кубаря. Обмотки. Шинель не по уставу — распахнута, под ней гимнастёрка с пятым потёкшим пятном пота.
— Живой? — капитан наклонился, заглядывая в зрачки. — Зенки в кучу собери. Тебе идти.
Он попытался сказать: «Куда идти, я после операции, у меня полость дренирована». Но рот выдал другое:
— Есть, товарищ капитан...
Голос не его. Низкий, сорванный, с горловым «гэ». И — чёрт возьми — язык. Не русский. И не украинский. Какой-то сплав, который он слышал только в старых фильмах. Смесь суржика и фронтового жаргона.
Он сел. Точнее — его тело село само, пока сознание болталось где-то на предохранителе.
Землянка. Нары. Коптилка из гильзы. Запах махорки, карболки и прелой портянки. В углу — радист крутит ручку «Северка». На стене — приколот гвоздями лист бумаги. Карта. И на ней — красные стрелы.
Он узнал эти стрелы.
Ничего себе, — подумало что-то детское и восторженное на задворках мозга, прежде чем пришёл основной шок. Карта из учебника. Наступление Юго-Западного фронта... Вторая половина...
Капитан ткнул пальцем в точку, от которой у него внутри всё перевернулось:
— Вот здесь мы берём мост. Группами. Твоя задача — пройти по балке, выйти в тыл и подсветить. Завтра в пять утра.
— Какой мост? — спросил он чужим, прокуренным голосом.
Капитан удивлённо поднял бровь.
— Ты в каком бою головой ударился, лейтенант? Мост через Ворсклу. Если мы его не возьмём — вся артиллерия ляжет в топь. Командарм приказ подписал.
Ворскла.
Приказ о наступлении.
Мост.
Знание ударило под дых физической тяжестью. Он помнил этот мост. Не из жизни — из книг. Из диссертации одного военного историка, которую читал в прошлой жизни, лёжа в больничной палате, потому что делать было нечего.
Тот самый мост.
Который в реальной истории брали три дня.
Который обошёлся в полторы тысячи убитых.
И который всё равно потом взорвали свои же, потому что удержать его оказалось невозможно.
— Капитан, — его голос сел до шёпота. — А разведка была?
— Была, — капитан нахмурился. — Почему спрашиваешь?
— А они вернулись?
Тишина. Радист перестал крутить ручку.
— Не все, — капитан сказал это так, будто речь шла о погоде. — Но дорогу показали. Там тропа есть.
— Там нет тропы, — сказал новый лейтенант, и в этот момент его сознание наконец перестало сопротивляться реальности. — Там минное поле. И засада. Я знаю.
Капитан медленно опустил палец с карты.
— Откуда?
Он поднял глаза. В них не было безумия. Была пугающая, ледяная ясность человека, который уже видел этот день. Только не своими глазами — чужими. Через чёрно-белые фотографии могил и архивные сводки потерь.
— Оттуда, — сказал он тихо. — Где мёртвые разговаривают.
Температура вспышки перехода: 1943 год.
Время до начала наступления, которое убьёт его дважды: 17 часов.
Глава 2. Чужая форма
Легче умереть в своем теле, чем проснуться в чужом.
Капитан ушёл через десять минут, так и не получив внятного ответа. Только бросил на прощание:
— Отдохни, лейтенант. До выхода шесть часов. Приведёшь мысли в порядок — приходи. Если нет... найдём замену.
Дверь из плащ-палатки хлопнула. Остались запах махорки, мерцание коптилки и бумажный шелест карты, которую он не мог оторвать от себя.
1943 год.
Юго-Западный фронт.
Мост через Ворсклу.
Он поднял руки. Чужие. Широкие ладони с обломанными ногтями, въевшаяся в поры земля, свежий шрам по тыльной стороне — порез то ли о проволоку, то ли о штык-нож. Татуировки нет. Часов нет. Только на левом запястье — грязная бечёвка, завязанная странным узлом. На удачу? Трофей? Он не знал.
Свои руки он помнил другими. Белыми. Тонкими. С зажимами от капельниц и следами от пластыря после операций. Хирург сорок восемь лет, кардиофиброз, четвертая стадия — тело, которое рассыпается быстрее сознания.
Было. Теперь — другое.
Он с трудом поднялся. Ноги слушались плохо — левая гудела, видимо, была повреждена. Не перелом, но сильный ушиб. Он поковылял к единственному источнику правды в этой землянке — железной кружке с мутной водой, стоящей на сколоченном из досок столике.
Лицо.
Холодная вода приняла его. На лейтенанта смотрел мужик лет двадцати семи. Скулы острые, глаза глубоко посаженные, синие — такого цвета, какой бывает только у людей, которые много раз смотрели смерти в лицо и не моргнули. Губы потрескались, на подбородке засохшая кровь — то ли своя, то ли чужая.
Ничего общего. Абсолютно.
— Охренеть, — сказал он вслух и услышал тот же низкий, прокуренный голос. Чужой. Чуждый.
У тебя три дня, — напомнило знание, пришедшее минуту назад. Три дня до того, как это тело положат в общую могилу у насыпи.
Попытка ориентации
Он заставил себя действовать системно.
Первое: дата.
Он нашёл в кармане гимнастёрки сложенный вчетверо листок — предписание. Текст был написан от руки, нетвёрдым почерком: «Лейтенанту Зуеву И. М. Следовать в распоряжение в/ч 044...» Дальше шли цифры. Оттиск печати. И — дата.
17.12.43.