Альбина Ярулина – Выносящая приговор (страница 8)

–– Просила же, шторы закрывать, – пробубнила я и, откинув одеяло, поднялась с кровати. – Ну что за человек?

Пульсация в висках являлась побочным действием моего красного полусладкого снотворного. Коснувшись их пальцами, я вспомнила Курганова, не соблюдающего инструкцию и продолжающего пичкать меня крепленой гадостью, превышая все допустимые дозы. Позже, оказавшись в кухне, я вспомнила генерала Скобелева, а вот какое он имел отношение к Курганову – нет. Наполнив высокий стакан водой и утопив в ней две таблетки аспирина, я уставилась на пузырьки, поднимающиеся пеной на поверхность.

–– Он целовал меня? – спросила я кого-то несуществующего и, оказавшись у окна, взглянула на купола Александро-Невского храма, отражающие теперь уже солнечный свет. – Вот черт!

Я вспомнила все. Абсолютно.

–– Черт, – повторила я и, осушив стакан, поплелась в спальню.

Необходимо было срочно привести себя в порядок и явиться в офис немедленно, если, конечно, я не желала слушать в пятисотый раз лекцию отца о том, что журналист – это прежде всего пунктуальность. Мои регулярные опоздания приводили папочку в бешенство (впрочем, как и безуспешно пытающиеся оправдать меня несуществующие пробки на Московском, находящемся, между прочим, на другом конце города и от дома, и от издательства), и он внезапно вспоминал о своих родительских обязанностях – воспитывать и поучать несмотря на то, что мне уже тридцать семь и я тяжело и неизлечимо замужем.

Душ смыл следы передозировки снотворным, декоративная косметика сделала лицо чуть довольнее и добрее, волосы, стянутые на затылке в хвост, вычли из возраста немного лишних цифр, а брючный костюм сотворил образ деловой, добропорядочной, ответственной и трудолюбивой женщины. Прихватив куртку и ключ с комода, я наконец-то вышла из дома. На такси добравшись до «Каймана», я не с первой попытки, но все же выбралась из салона. Зато с первой закрыла дверь раритетной развалюхи, с горем-пополам доехавшей до клуба по ухабистым дорогам «горячо любимого» мною города.

Оставалось всего несколько шагов до моей безопасности, всего несколько шагов до моего недружелюбного, вечно бурчащего и злобно рычащего алого защитника, как где-то недалеко послышался легко узнаваемый звук мотора. Машинальный поворот головы – и я застыла на месте, позабыв и о безопасности, и о желании оказаться внутри нее: черный «Коммандер», больше не вызывающий у меня насмешливой улыбки, как-то торжественно въехал на парковку (не хватало только барабанной дроби и звука фанфар для более триумфального его появления).

Автомобиль притормозил справа от входа и заглох. Из салона выбрался Курганов, застегивая на ходу полы пиджака. Нащупав на брелоке кнопку разблокировки замка, я прижала к ней подушечку большого пальца, продолжая с опаской поглядывать в сторону джипа. Руслан достал из машины несколько разноцветных папок и, сунув их подмышку, закрыл дверь. Понимая, что он все равно заметит меня (дело времени) и эта неуклюжая обездвиженность бесполезна, я наконец аккуратно нажала на кнопку, надеясь, что моя злобная сущность беззвучно отключит сигнализацию. Но не тут-то было! «Демон» пикнул нарочно громче, чем обычно, еще и замками щелкнул демонстративно. Тихое зимнее утро, отсутствие транспорта на второстепенной дороге, прилегающей к парковке, полное безветрие – все это сделало меня центральной фигурой театра абсурда. Курганов повернулся и, машинально сунув свободную руку в брючный карман, каким-то странным взглядом осмотрел фигуру, облаченную в маскировочный костюм цвета мокрого асфальта. Вот только я не учла, что на фоне красного автомобиля эта маскировка произведет противоположный эффект. Он продолжал рассматривать меня, щуря глаза то ли от яркого солнечного света, то ли от слабости собственного зрения. Я впрыгнула в салон и вцепилась в рулевое колесо, напоследок глянув на Руслана: по-летнему смуглое лицо украшала довольная улыбка с хитрецой. Тремор рук, от которого я сегодня ночью с таким трудом избавилась, вернулся вновь. Прикосновение к кнопке «Старт» – и мотор громко загудел под капотом, а кузов задрожал от готовности рвануть с места. Безжалостно придавив педаль газа к полу, как большого черного жука, я вывернула руль до упора влево. Разозленный грубостью «Демон» зловеще зарычал, уничтожая тишину улицы громким звуком выхлопа, и рванул с места, присвистнув колесами. Расслабиться я смогла только тогда, когда клуб остался далеко позади.

«День промчался незаметно…»

Дописанная пилотная статья была распечатана и помещена в папку. Она с нетерпением ожидала встречи с Кургановым, в отличие от меня. Такого дискомфортного волнения, по-моему, я не испытывала никогда ранее. Вспоминая этого странного мужчину, я непроизвольно кусала губы, сама того не замечая. В чем заключалась его странность, вот так навскидку определить было весьма затруднительно, но она, несомненно, имела место быть. Курганов мне не нравился абсолютно. Он раздражал своей напыщенностью и необоснованной самоуверенностью, но при всем при этом вызывал желание оказаться в его обществе. Я всегда опасалась собственных желаний, ведь они еще ни разу не осчастливили меня. Желания, которым я потакала, безжалостно уничтожали, делая жизнь невыносимой и обременяющей. Одно из таких желаний сейчас целиком и полностью контролирует мою жизнь. Оно всегда запирает клетку перед уходом и старается не открывать ее даже по возвращении. Это желание, сулившее счастье, взаимопонимание, уважение, доверие, свободу, равноправие и независимость сейчас держит меня мало того, что в клетке под замком, так еще и в опутенках.

Выдвинув верхний ящик тумбы, я достала подаренный братом сборник стихотворений и, разместив его перед собой на столе, внимательно осмотрела лицо красивого молодого мужчины, вызывающего не только теплые положительные эмоции, но и леденящую душу боль, сожаление и неприемлемую мною жалость. Добрые голубые глаза привлекали внимание, а завитки на голове цвета спелой пшеницы вызывали желание прикоснуться к ним пальцами. Часто рассматривая в зеркале отражение собственных глаз, я видела в них то же, что вижу сейчас на этом изображении, в этих светлых глазах – отсутствие счастья. «А что, если в глазах цвета ясного неба в принципе не бывает счастья? В глазах брата тоже не было ничего подобного, даже когда на его шею вешали золотую медаль, там, в бескрайней голубизне радужки, я не замечала того, что хоть немного бы походило на эту эфемерную эмоцию. Да и в холодных глазах мужа тоже нет никакого счастья. А есть ли оно вообще?» – утопала я в безрадостных мыслях, рассматривая обложку книги с изображением Сергея Александровича Есенина до какого-то нездорового трепета любимого мною. Открыв сборник где-то посередине, я тяжело вздохнула и грустно улыбнулась. Он, словно отвечал на вопрос, пытаясь развеять все мои сомнения. Читая эти прекрасные строки, я с трудом сдерживала слезы:

О верю, верю, счастье есть!

Еще и солнце не погасло.

Заря молитвенником красным

Пророчит благостную весть.

О верю, верю, счастье есть…

Вернув книгу на место, я поднялась с кресла и несмело коснулась кончиками пальцев папки со статьей.

–– Я должна, – прошептала я, поднимая ее со стола. – Процесс достижения цели не уживается с трусостью.

Стянув куртку со спинки кресла, я прижала папку к животу и вышла из кабинета, продолжая мысленно убеждать себя в том, что мой характер позволит выполнить все пункты негласного плана и не отступить ни на шаг от цели.

Через полчаса автомобиль оказался на парковке, которую так стремительно покинул утром, оставив черные следы от покрышек на очищенном от снега асфальте. Я взглянула на по-прежнему стоящий у входа «Джип» гендиректора и, выдохнув ненужное волнение, покинула теплый салон. Дрожь в ногах от дискомфортного переживания не позволяла передвигаться уверенной, грациозной походкой, что превращало меня в маленькую неуверенную в себе девочку, готовую сдать позиции и подчиниться трусости, которая всегда жила во мне, просыпаясь совершенно не вовремя.

Да, я была труслива и от этого слаба. Маленькая, беззащитная, слабая, неприспособленная к существованию в недружелюбном стаде, – я предпочитала нападать, а не защищаться. Тяжело держать оборону, когда ты сломлен. Авангард, наступление, напор и натиск, видимость уверенности и решимости – превентивная мера наступления неприятеля. Я никогда не надеюсь на пакт о ненападении, ведь знаю, что оно неизбежно (благо, у меня было достаточно времени, чтобы в этом убедиться). Поэтому, каждый день переступая через собственную трусость, слабость и беспомощность, я иду в атаку, выставляя вперед штык, но не для самозащиты, а для нападения. Может быть, именно по этой причине все и считают меня невоспитанной и агрессивной? Поэтому сетуют на мою нелюдимость и асоциальность? поэтому не стесняются напоминать мне о моей стервозности? поэтому воспринимают меня как равного себе соперника не только женщины, но и мужчины? поэтому стараются сделать больно, вызывая еще больше агрессии и ненависти? Я не божья тварь, я есть творение общества.

Я вошла в освещенное люминесцентными лампами помещение и, сунув пропуск в лицо охраннику, толкнула турникет, продвигаясь вперед. Лифт завис на третьем этаже. Я повернулась к зеркальной стене и еще раз попыталась рассмотреть в лазурной грусти счастье.