Альбина Ярулина – Выносящая приговор (страница 17)
Да разве ж я могла в тот момент представить, насколько омерзительно выглядит происходящее со стороны? Дрожащая от возбуждения рука чужой жены, на безымянном пальце которой – обручальное кольцо (символ верности), – в брюках чужого мужчины, венчанного в храме, а где-то там, по ту сторону норм приличия и морали, обманутые узники их предательства. Нет, все это не имело значения. Когда просыпается похоть – все засыпает.
Руслан освободил напряженную фигуру от платья и, подхватив ее на руки, положил на широкий диван. Его взгляд, точно приказ: «Ни шагу назад!», не оставлял выбора. Слишком велика была цена отступления. Скинув рубашку, он опустился сверху, прижавшись ко мне своим тяжелым горячим телом, и вновь заключил губы в поцелуй, будто под стражу. Его руки гладили кожу, периодически впиваясь пальцами в плоть, а я иногда вздрагивала от этих прикосновений, начиная задыхаться. Воздух, теряя свои привычные свойства, становился осязаемым и заметным. Я чувствовала каждую его составляющую, иногда наполняющую легкие. Наши возбужденные, напряженные тела окончательно лишились одежды, увеличивая площадь соприкосновения чувствительных кожных покровов. Ощутив Руслана в себе, я пискнула и, прикусив губу от блаженства, зажмурилась, наслаждаясь резкими толчками. Какое-то болезненное безумие управляло сознанием, а я продолжала издавать стон за стоном, упиваясь его поспешными движениями. Потные ладони без остановки скользили по мокрой рельефной спине; дыхание постоянно обрывалось, не позволяя наполнить легкие даже наполовину; Руслан целовал шею, периодически вдыхая аромат духов; из его груди несдержанно выскальзывали тихие стоны, совершенно лишая меня рассудка. Сильная дрожь… его быстрые движения… онемевшие пальцы на объемных бицепсах… а затем… тишина… и его тяжелое дыхание. Курганов прижался ко мне, выискивая что-то в глазах. Я, ощущая дрожь его постепенно расслабляющихся мышц, вновь впилась жадно в губы больше не в силах остановиться.
Продолжительный поцелуй. Поцелуй, лишившийся похоти и желания. Поцелуй, умалчивающий о вожделении. Чувственный – поцелуй чувства, не подчиненный гормонам, вновь менял свой окрас, как кожа хамелеона, маскируясь под страсть. Страстный поцелуй становился настойчивым и жадным. Кровь,
Правила созданы, чтобы их нарушать. «Красные линии» обозначены, чтобы их переступать. Тебя ударили – ударь в ответ, не жди, что ударят вновь. А что, если ударивший сильнее тебя? А что, если ответный удар будет нерезультативным, а лишь приведет к фатальным последствиям? А что, если удар будет иным, позже и исподтишка? Это ведь не будет походить со стороны на поражение? А на бегство с поля боя и дезертирство? А на трусость? Не укажет ли это на слабость? Все не важно, если ты – беззащитная, слабая, обиженная женщина, способная лишь на подлость и предательство, если твои собственные принципы позволяют немного больше, чем нужно было бы позволять. Все становится не важным, если ненависть, живущая в тебе, – и есть ты сама…
Стоя́щая всю ночь у дивана хладнокровная, жестокая, бескомпромиссная месть довольно улыбалась, фиксируя неоспоримые факты измены в книге «Грехов и пороков».
Домой я вернулась утром, когда солнце только-только начинало нехотя выглядывать из-за липовых голых верхушек, касаясь щеки храброго военачальника своим зимним холодным лучом. Купе остановилось у дома, растворившись в тишине двора. Я сжала дрожащие руки на рулевой оплетке, опустив на них голову. В висках пульсировало, а я машинально считала каждый неспешный удар сердца. Пакость, забравшаяся в душу, что-то передвигала там, меняя постоянно местами и, периодически охая и вздыхая, снова начинала двигать какой-то тяжкий груз, обустраиваясь. Я выбралась из машины и подняла лицо вверх, рассматривая окна многоэтажки. Одинаковые, стандартные, ничем непримечательные стеклопакеты так походили на людей. Наверное, в нашей жизни стандарт существовал во всем еще с советских времен.
Я не спеша вышла из лифта и осмотрела входную дверь убежища ячейки общества. Долго я стояла напротив, не решаясь войти и так же долго боролась с желанием уйти навсегда. Войти я решилась – желание уйти поборола. Беззвучие шаталось по необитаемой квартире в полумраке, позволяя надежде теплиться в груди – надежде на то, что квартира действительно необитаема. Я медленно сняла куртку, испытывая отвращение к собственному телу, которое посмело принять наслаждение и удовлетворение из рук чужого мужчины.
Стоя напротив зеркала, я не могла поднять взгляд, чтобы посмотреть в родные голубые глаза брата, которые всегда видела в собственном отражении. Данила непременно осудил бы меня за трусость, ведь был убежден: «человек в любой ситуации должен быть сильным и держать ответ за свои проступки, не опуская головы и не пряча взгляда». «Я сильная», – солгала я себе и посмотрела в зеркало: брат смотрел на меня с жалостью, как всегда. «Почему я так часто испытываю жалость к себе?» – спросила я мысленно, рассматривая блеклую кожу усталого лица. Оно походило на лица тех, которых принято было держать в застенках желтых домов, вдали от общества. Наверное, саможаление – веская причина для принудительной изоляции.
Глухие звуки соприкосновения тяжелых каблуков с деревянным паркетом сопровождали каждый шаг. Войдя в кухню, я замерла на месте, уставившись на роскошный букет из крупных герберов, лежащий на барной стойке. Спина прижалась к стене, а затем тело скользнуло вниз, лишившись устойчивости. Обхватив колени руками, я уткнулась в них лицом и заплакала. Боль с силой сжимала сердце, которое и так с трудом сокращало свои отделы, периодически путая последовательность. Оно из последних сил пыталось сохранить мою жизнь, разгоняя по артериям кровь, насыщенную кислородом. Я содрогнулась в отчаянии и громко зарыдала, не в силах больше противостоять собственной слабости.
–– Даша, ты что? – послышался справа взволнованный голос мужа.
Подняв голову, я посмотрела на Макара сквозь слезы. Он присел на корточки и коснулся рукой спины.
–– Прости меня, – попросил муж.
Он опустился на колени и потянул меня за руку. Повиснув у него шее, я снова всхлипнула, вцепившись пальцами в черную футболку. Макар гладил спину, прижимая меня все крепче к груди и пытаясь успокоить.
–– Прости меня, Макар, – попросила я, уткнувшись в его шею. – Прости меня…
Мы еще долго сидели на полу у стены, прижимаясь друг к другу. Мои слезы давным-давно всосала обезвоженная от соли кожа щек, мечтая наконец-то напиться. Слабость окутывала вуалью, лишая эмоций, да и сил на их демонстрацию тоже.
–– Пойдем, – позвал Макар, поднимаясь с пола и помогая подняться мне.
Уложив на кровать обессиленное, еще пока живое существо, не имеющее ничего общего со мною прежней, он накрыл его мягким пушистым пледом и присел рядом.
–– Поспи, – предложил муж, убирая прядь волос с моего лица, при этом касаясь осторожно кожи.
–– Что теперь будет?
–– Ничего не будет, – его тяжелая горячая ладонь опустилась на мою голову, имитируя поглаживания, будто я – маленькая девочка, нуждающаяся в ласке. – Теперь у нас все будет хорошо.
Он поднялся с кровати и еще раз попытался заглянуть в мои глаза, которые я до последнего старалась спрятать, дабы Макар ненароком не рассмотрел в них до изнеможения измученную мною же совесть. Покинув комнату, он прикрыл за собой дверь.
…А что, если ответный удар неравносилен пропущенному? Насколько сила душевной боли сопоставима с болью физической? А что, если ответный удар был не один? Технический нокаут – это поражение? Бой будет остановлен? А если подлый удар в спину сбил его с ног? Он поднимется в течение восьми секунд? А если нет? …Восемь, девять, десять… Нокаут? Безоговорочная победа? А что, если удар исподтишка, в спину, недопустим правилами? Будет принято решение о моей дисквалификации? А что, если никаких правил не существует? Есть ли вообще победитель в боях без правил? Если да, то кто он? Оставшийся стоять на ногах после серии пропущенных ударов? Вовремя поднявшийся с канваса? Или поднявшийся в принципе? А может быть, оставшийся в живых во всех перипетиях?
«Все это слишком сложно для меня. Не хочу ничего понимать в этой скоротечной жизни. Не хочу понапрасну тратить время, которого и так катастрофически мало осталось». Я закрыла глаза, чувствуя, как слезы стекают по лицу, впитываясь в подушку. Тело все еще помнило прикосновения Руслана, а губы – поцелуи (и, к моему стыду, это не вызывало отвращения, а наоборот). Уткнувшись лицом в шелковую наволочку, я снова заплакала, сжимая пальцы на плюшевой ткани пледа. Месть, стоящая рядом, насмешливо улыбалась, наблюдая за отчаяньем, обнимающим порочное тело.