Альбина Шагапова – Виктория в золотой клетке (страница 1)

Альбина Шагапова

Виктория в золотой клетке

Пролог

С латинского языка, имя Виктория, переводится, как победа. Однако, в данном случае, это больше походит на злую насмешку. Ведь в моей жизни происходят лишь одни

поражения.

Странно и даже немного смешно, ещё год назад, я собирала информацию об этом мире по крупицам, нанизывала каждый факт на нитку, а потом любовалась этими разноцветными бусами, в стыковала будто частички пазла.

А теперь, он лежит передо мной, большой, необъятный, пугающий. Пропитанный сыростью,

запахом бензина, дорогих духов, прелой листвы. Мир, в котором я одна, мир, о котором я ничего не знаю. Ведь раньше моим миром был Владислав. Он был для меня и солнцем, и воздухом, и жизненной энергией.

Слёзы душат, и я, из какого-то упрямства, их сдерживаю. Хотя, кому какое дело, плачу я или нет? Каждый шаг отдается болью, мне кажется, что во мне взрываются шары,

\наполненные кислотой. Взрыв – искры из глаз, взрыв– складываюсь пополам, взрыв –

сажусь на мокрый асфальт. Наверное, люди смотрят на меня с брезгливостью, однако

мне всё равно. Один за другим зажигаются уличные огни, в домах вспыхивают квадраты окон, жёлтые, голубоватые, белые стук каблуков, тихие разговоры, смех.

Люди торопятся домой, на мягкие диваны, за накрытые столы, к телевизорам. Туда,

где можно отдохнуть от суеты, где можно быть самим собой. А мне идти некуда, у меня нет дома. У меня его никогда не было. Всё, что когда-то я имела, принадлежало

Владиславу. Я и сама, ещё совсем недавно, ему принадлежала. Вся, без остатка, каждой клеткой своего тела, каждой мыслью, каждым вдохом и выдохом. Грудь наполняется молоком, больше ненужным, бесполезным. И это мысль страшнее боли,

поселившейся внизу живота, страшнее осознания того, что я осталась на улице, что мне некуда больше идти. Страшнее голода и жажды, а может, я сама виновата?

Может, Владислав прав? Вот, только в чем моя вина? Он не объяснил, он вообще никогда ничего не объяснял. Не объяснял, не выслушивал до конца, просто карал, ставил перед фактом и не принимал никаких возражений. Моей точки зрения для него

не существовало, было лишь его слово. Слово, которое он называл законом. Да, он создавал законы, следил за их выполнением и выносил приговор. И этот приговор, он вынес тоже. Я приговорена к бродяжничеству, одиночеству, нищете и унижению, а

ещё, я приговорена к смерти, ведь лишится своего малыша – это и есть высшая мера наказания.

Глава 1

За окном полыхают костры рябин, серое небо нависает над почерневшей от дождя, дорогой, угрюмыми рядами хрущёвок, спешащими людьми. Из приоткрытой форточки

тянет терпким запахом осени. Этот запах напоминает детство, школьные годы, полные надежд, наивной веры в будущее и ожиданиями чуда. Ведь все мы, в 17 лет считаем, что рождены лишь для счастья, иначе и быть не может.

Чёрт! И как же так получилось, что все мои детские грёзы обратились в пустые

фантики, работа мечты оказалась

неблагодарной рутиной, а мой собственный дом превратился в склеп.

Пока была жива мать, жизнь не казалась мне такой уж пресной и серой. Хотя бы, было с кем поговорить, что-то обсудить. Да, меня раздражало её суетливость, попытки подбодрить. Да, мать мне лгала, на самом же деле, она также, как и папочка не верила в то, что у меня есть будущее. Она видела лишь диагноз, а не личность. С гордостью несла свой крест матери больного ребёнка и, наверное, даже, научилась получать от этого удовольствие. По крайней мере могла оправдать своё нежелание выходить на работу. Быть чьим-то прикрытием противно, но я, по крайней мере, хотя бы ,была не одна. А что теперь? Отец, постоянно листающий газеты или смотрящий новости.

Мы никогда не были с ним близки, даже при жизни мамы, существовали рядом друг с другом, словно чужие люди.

Мама изо всех сил старалась быть для нас связующим звеном, неким майонезом в салате, когда стараются объединить несочетаемые продукты в одно блюдо. А теперь, когда матери не стало, мы и вовсе отдалились. Периодически обменивались

ничего не значащими фразами.

«Есть будешь? ««Я ухожу, закрой за мной дверь ««не забудь выбросить мусор « .

Вечера проходили однообразно, в полной тишине.

Либо я готовила пельмени, купленные в ближайшем магазине, либо он жарил яичницу.

Ели молча, не глядя друг на друга, а затем , расходились по своим делам. Я

обрабатывала тесты или готовилась к занятиям, отец продолжал читать газету или смотреть телевизор.

Он никогда меня не любил, я не любила его тоже. Он постоянно твердил матери, что меня лучше отдать в детский дом, что я обуза, что легче родить нормального,

перспективного ребёнка, которым можно гордиться, а не возится с калекой. Я же, доказывала, что будущее у меня быть может. Училась на отлично, совершенно не интересовалась мальчиками, не болталось на улице с подружками.

Лишь училась, училась, училась. Окончила школу с золотой медалью, поступила в институт на кафедру психологии, где тоже училась, училась, училась.

Не было у меня ни веселых, звонких школьных лет, с прогулами уроков, первой школьной любовью, закадычной подружкой, не было и студенчества, разгульного, пьяного, когда молодая энергия сносит крышу, когда хочется обнять весь мир и послать его к черту одновременно.

У меня была лишь усердная учёба, все для будущего, все для того, чтобы доказать отцу, я – не жалкая калека. Чтобы он раскаялся в своих словах, и нет, не воспылал ко мне любовью, а просто устыдился своих высказываний.

И что теперь? Ему плевать, а у меня нет ни друзей, ни подруг ,ни хотя бы, воспоминаний. И личной жизни, как следствие, тоже нет. Кому нужны законсервированные прелести тридцатилетней тётки с плохо функционирующей ногой и рукой? И теперь я понимаю, что все напрасно.

Эти три буквы моего диагноза ДЦП навсегда останутся моим приговором.

Школа, в которой я работаю, в которую вернулась сразу же, как окончила институт, стала для меня тюрьмой.

И если мне рукоплескали, когда я училась, когда приходила на производственную практику, ставили меня в пример ученикам, то теперь, брезгуют

даже садиться рядом.

Таких как я, здоровые люди готовы видеть лишь в качестве

учеников или пациентов, их хвалят, радуются достижениям, приписывая заслуги себе.

Но на одной ступени рядом с собой, нас видеть не готовы. Мы недочеловеки,

бракованные, омерзительные в своей непохожести на всех остальных.

Я дура, самая настоящая амбициозная дура. Даже моя одноклассница, что

передвигалась лишь в инвалидном кресле, недавно вышла замуж, другая моя приятельница, с протезом ноги , родила второго ребёнка. А для меня лишь угрюмый отец, яичница на ужин, душная квартира, требующая ремонта и школа.

Школа, в которой я никогда не буду своей, в которой меня никогда не будут считать полноценным педагогом ни коллеги, ни ученики. Мой удел- поглядывать на часы, ожидая

окончания урока, так как каждый урок для меня – пытка. Дети шумят, не слушают моих объяснений, смеются, бросаются скомканной бумагой. Ведь я, такая же как они.

Настоящие педагоги, объяснили детишкам, что слушаться меня не обязательно, а двоек я все равно не ставлю. И какой толк в моей работе? Ведь я сама не верю в то,

что у этих ребят все получится.

По щекам бегут слёзы, слишком горячие, слишком солёные, слишком отчаянные.

Шестой «б «оказался последний соломинкой, переломивший спину верблюда.

А ведь я старалась, видит бог, старалась. Притащила слайды, включила музыку, для

создания сказочной обстановки. Приготовила карточки с картинками, купила за собственные деньги игрушки, светящиеся в воде.

Хотела провести сеанс сказкотерапии, погрузить детей в сказку, отправиться в путешествие, и решать

вместе с ними поставленные задачи на развитие памяти, логического мышления, внимание.

Сказкотерапия – мой любимый метод. Он наиболее творческий,

эффективный, и можно всегда придумать что-то новое, главное- подключить фантазию.

Нагруженная, словно осел, тащило в школу видеопроектор, ноутбук,

игрушки и карточки чуть ли не в зубах. А что в итоге?

Сначала, дети принялись шуметь и швырять в меня бумагой, а потом, явился их классный руководитель– старый пердун Анатолий Викторович, учитель математики, заявил мне, что я не умею держать класс, и полезнее будет детям, выйти сейчас с ним на прогулку. Те, конечно же, вскочили со

своих мест и бросились в гардероб, ну как, бросились. Кто-то на костылях, кто-то на ходунках, кто-то на кресле. Я же, совсем своим барахлом осталась одна, в душном классе.