Альбина Шагапова – Виктория в золотой клетке (страница 4)

И я ковыляю, спускаюсь со второго этажа на первый, затем, выхожу на улицу.

Задыхаюсь от резкого порыва ветра, обнимаю себя за плечи, ветер бессовестно поднимает юбку, треплет волосы, а я иду, больная нога кажется ещё более тяжелой, неповоротливой, туфли скользят на мокром асфальте.

В пяти метрах от себя вижу физичку и разноцветную вереницу детских курточек.

Это как во сне, чем скорее я хочу добраться, тем дальше становится моя цель. Физичка не собирается останавливать класс.

– Полина! – беспомощно кричу я, понимая, насколько это глупо и жалко выглядит.

Девочка оборачивается, делает шаг назад, но физичка кладёт ей руку на плечо и тянет вперёд.

– Полина! – вновь кричу, каблук туфельки скользит, и я падаю в лужу.

Класс продолжает движение, на лице физички удовлетворённая улыбка.

Чувствую, как стремительно намокают юбка, колготки, трусики. Чёрт! И как дальше работать с этим отвратительным грязным пятном?

В глазах двоится от слез, из горла

вырывается стон. Ненавижу! Ненавижу эту школу, учителей, всю свою глупую,

никчемную жизнь!

Пытаюсь встать, но больная нога тянет вниз, а больная рука – мне не помощник. Чуть приподнимаюсь и вновь шлепаюсь в лужу.

Ощущаю каждой клеткой кожи, как меня сканируют взгляды, любопытные, злорадные, сочувствующие, да, и такие есть. Эти взгляды принадлежат

ученикам– моим товарищам по несчастью.

Сильные руки обхватывают за талию, рывком поднимают на ноги, чувствую, как на плечи ложится что-то тёплое и тяжелое. Пальто директора давит, будто бы, пригибает к земле. От неловкости вспыхивают уши и щёки. Сама себе кажусь ещё меньше, ещё ничтожнее.

– Виктория Андреевна, что вы творите? Вы забыли, лето уже давно закончилось? – голос окутывает чёрным бархатом, затягивает воронкой во тьму.

– Спасибо, – лепечу я. – Думала, что смогу догнать.

– Ничего, – холодно произносит директор. – Далеко не убегут, догоним и накажем.

В глазах стальной блеск, кустистые брови сведены к переносице, губы сжатые в строгую полоску.

Да уж, физичке не поздоровится.

Повисает неловкая пауза, а вокруг воцаряется тишина. Сердце разбивается на множество маленьких сердечек, и они, разбежавшись по всему организму, неистово пульсируют.

– Идёмте, – твёрдо произносит Владислав Игоревич. – Вы замерзли.

Покорно плетусь за ним. И радостно, и тревожно, и неловко.

Господи! Мне тридцать лет! Целых тридцать грёбанных лет, а я всё, как подросток, робею, задыхаюсь, не знаю, как себя вести.

Вот и тёплое нутро школы, лестница, дверь в кабинет.

Секретарша бросает на меня любопытствующий взгляд, а когда Владислав Игоревич приказывает ей принести для меня чашку чая, то и вовсе широко распахивает глаза и поднимает нарисованные брови.

Вхожу, сажусь на стул. В кабинете пахнет бумагой, терпкой туалетной водой начальника и кофе.

– Не сюда, Виктория Андреевна, – мягко говорит директор. – В кресло.

Сажусь туда, куда указали. Входит секретарша, подает мне чашку. Беру её обеими руками, понимая, насколько сильно замёрзла.

Дождавшись, когда за Мариной закроется дверь, Владислав Игоревич опускается на колени, напротив кресла. Я задерживаю дыхание.

Его ладони ложатся мне на бёдра. В

глазах клубится непроглядная тьма, на губах играет улыбка, завораживающая,

дерзкая, опасная.

В лицо бьёт удушливая волна, и я чувствую, как щеки и уши начинают полыхать. По венам бежит раскалённая лава, в голове шум, а внизу живота тянет, мучительно и постыдно.

Пытаюсь сглотнуть, но не получается.

– Виктория Андреевна, шепчет Владислав Игоревич. – Вы не должны здесь работать.

С трудом соображаю, никак не могу уловить смысл его слов. Лишь глупо, по-детски стесняюсь своей мокрой одежды, тусклых волос мышиного цвета, заплетённых в дурацкую, старомодную косу, дохлого свитера, когда-то давно связанного мамой.

– Это потому, что я инвалид? – вяло интересуюсь.

Странно, нет ни обиды, ни раздражения, только одно желание, вот так сидеть, утопать в непроглядной черноте этих удивительных глаз, вдыхать запах туалетной воды, чувствовать жар его ладони на своих бёдрах.

– Нет, – смеётся директор. – Это потому, что вы – жемчужина, которая должна лежать в раковине, скрытая от всех, от чужих глаз и чужих рук. Вы -драгоценный камень, который должен находиться в сундуке, под замком.

От каждого слова звон в ушах усиливается, голова кружится, губы расплываются в идиотской улыбке. Должно быть, я выгляжу полной дурой. Ничего не могу ответить, лишь часто дышу, боясь спугнуть мгновение.

Неужели все эти слова адресованы мне? И страшно, и благостно, и весело.

- Женщина- раба мужчины, -продолжает начальник. – И вам, дорогая Виктория Андреевна, нужен хозяин. Строгий, властный, сильный. Что вы скажете на это?

Язык прилип к нёбу, в голове ни одной мысли, воздух кажется раскалённым. Делаю большой глоток из своей чашки, обжигаю горло и начинаю кашлять.

Через несколько секунд, директор резко поднимается, давая мне понять, что аудиенция закончена.

– Возвращайтесь к своим обязанностям, Виктория Андреевна, – сухо произносит он.

Вот так, с небес на землю, от лазурного, солнечного дня, в холод и кромешную тьму, из ласковых объятий моря, в ледяные лапы метели. Ухожу, почему-то, чувствую себя виноватой. Нелепой, глупой. Словно пустила газы на людях.

Глава 4

Отец, как всегда, смотрит телевизор. Футбольный комментатор орёт на всю квартиру, но мне плевать. Сейчас, вот прямо сейчас, я уеду, окунусь в музыку, сверкание огней, в запахи еды и алкоголя.

Уже в который раз, провожу расческой по волосам. Кажется, что образ продуман до мелочей, короткое красное платье, в тон ему помада и туфли, на шее золотой кулончик и, разумеется, последний штрих, несколько капель духов.

Колени подрагивают от волнения, мурашки по коже, мечтать, нет больше сил.

После моего падения в лужу, Владислава Игоревича я больше не видела, если не считать, конечно, встречно педсоветах. Но там он был не со мной, отстраненный, чужой, принадлежащий всем, и никому. Директор сухо выдавал информацию, задавал вопросы по работе, а потом, прощался и уходил.

А я, краснеющая от кончиков волос до

пят, смотрела ему вслед, как глупая девчонка. Караулила его по утрам у ворот школы, в надежде, что он заговорит со мной, а лучше, положит свою большую горячую ладонь мне на плечо.

Надо-не надо крутилась у дверей его кабинета. А вдруг выйдет? А

вдруг задаст какой-нибудь вопрос? Но все мои усилия были тщетны. Владислав Игоревич, словно, специально скрывался от меня.

Каждый день я шла на работу с надеждой, однако, надежды не оправдывались. И мне уже начинало казаться, что та наша встреча, тот его взгляд, его прикосновение, его слова, мне всего лишь под чудились, приснились, а на самом же деле, ничего и не было вовсе.

Но сегодня, новогодний корпоратив, всё решится, все станет ясно. Я буду пьяна, расслабленно, расковано, приглашу его на танец, и мы сможем обо всём поговорить.

Я ни разу не была на подобных мероприятиях, и коллеги к этому привыкли.

Они искренне радовались тому, что калека не позорит их своим видом. И узнав, что, на этот раз, я тоже собираюсь праздновать вместе с ними, разумеется, были недовольны. Шептались и шипели за спиной, и даже, в качестве парламентёра, отправили ко мне милашку –историчку, которая, мягко пыталась мне доказать, что убогим, вроде меня, не место в ресторане. Мол, там будет шумно, душно, и это губительно скажется на моем хлипком

здоровье.

Я оскорбительно рассмеялась ей в лицо, заявив, что громкая музыка и свет

не столь губительны, как беготня по холоду в поисках детей, которых специально выводят на прогулку во время моих уроков.

Историчка поджала розовые губки, сморщила хорошенький носик и молча ушла.