Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 44)

В коридоре раздаётся гогот нескольких мужских голосов. А позже, в камере слышится тонкое шипение, в воздухе растекается едкий запах, от которого слезятся глаза, и сжимается горло. Надсадный кашель, искажённые лица. Какое-то время, я никак не могу понять, что происходит, и не чувствую страха. Во мне восстают лишь детская обида и возмущение: «Ну, вот опять выспаться не дают». Перед глазами пляшут цветные пятна, грудная клетка разрывается от боли. А мой, отупевший от обезвоживания, голода, недосыпа, монотонной работы и гипоксии мозг, наконец понимает, что нас сейчас, в эту минуту травят газом. Нас убивают! Кто сказал, что перед смертью перед внутренним взором человека проносится вся жизнь? Ничего подобного! Боль, тошнота, удушье, и больше ничего. А в голове бьётся растрёпанной уродливой птицей лишь одна мысль: «Это конец! А может, так даже лучше?».

Глава 22

Прихожу в себя от резкого порыва ветра, швырнувшего мне в лицо пригоршню песка. Надо мной краснеет небо багроговой пустыни. Скудный свет полуденного солнца едва пробивается сквозь пылевую завесу. Песок везде, повсюду, подо мной и надо мной, хрустит на зубах и забивается в уши и нос, покрывает одежду и волосы.

В голове взрываются снаряды, глаза слезятся, а конечности кажутся неповоротливыми и тяжёлыми.

Ни души, лишь пустыня продолжает петь свою песню, зловещую песню песка и ветра.

Приподнимаюсь, борясь со слабостью, встаю на четвереньки и ползу к ближайшему от меня неподвижному телу. Глаза бородатого мужика остекленели, черты лица заострились. Живой? Мёртвый? Пульс не прощупывается, грудная клетка неподвижна. На всякий случай, для очистки совести сдавливаю пальцами глазное яблоко. Мёртв! Вертикальная щель это доказывает. Ползу к следующему, к следующему и следующему. Мёртв Степаныч, мертва Полина, мертвы Ирина и Чугун. Я одна среди трупов и скоро, если не уберусь отсюда, тоже сдохну. Но робкая искорка надежды, жалкая, хрупкая, всё же не даёт уйти. Интенсивно, насколько мне позволяет моё состояние, давлю на грудину, зажимаю нос подруги пальцами, выдыхаю в раскрытую щель рта воздух. Тридцать надавливаний, два вдувания в рот, тридцать надавливаний, два вдувания в рот. Контрольная проверка пульса. Всё бесполезно! Тело Ирины холодное, жёсткое, мёртвое. Но я давлю, и выдыхаю, давлю и выдыхаю. Перед глазами в медленном танце кружатся песчинки. Меня сотрясает крупная дрожь.

Голова пуста, словно жестяное ведро, в котором эхом отдаётся шелест песчаных волн. Нет ни сожаления, ни чувства потери, ни страха. Всё это будет потом, навалится, придавит, сожмёт в тисках. Но сейчас, организму хочется выжить, он цепляется за жизнь, экономя силы. Руки, слабые, дрожащие неловко раздевают труппы, расстегивают пуговицы, стягивают носки и шапки. Мне нужна одежда, как можно больше всякого тряпья, иначе мой организм умрёт от переохлаждения. Нацепив на себя чужие лохмотья, встаю на ноги. Делаю шаг, потом второй, потом третий. Ноги переставляются тяжело, словно забыли что когда— то умели ходить. Ничего, пустыня безжизненна, безучастна. Лишь красный песок волнуется под ногами, да такое же красное небо нависает, подобно раззявленной пасти гигантского крокодила, да где-то вдалеке виднеются цепочки холодных гор. Иду, иду, иду. И кажется, что ничего больше нет в этом мире, кроме песка, колючего холодного ветра да скудного солнца.

Тело моё сотрясается в ознобе, зубы отстукивают сумасшедшую чечётку. Веки слипаются, склеиваются. Гиена молчит, даже она меня оставила. Я одна в этой красной шипящей ловушке. Перед глазами возникает Ирина. Она улыбается, машет мне своей огромной дланью. Ускоряю шаг, пытаюсь дотянуться до неё, но руки хватают пустоту. Шагаю дальше. Песнь пустыни становится оглушительной, а солнечный свет режет глаза. Падаю на песок и ползу. Ползти легче, ведь теперь у меня четыре конечности. Четыре— больше двух, чего тут непонятного? Во рту пересохло, язык становится шершавым, словно сухая наждачная бумага. Он большой, раздувшийся, не помещается в полости рта. Вот бы выплюнуть. Только разве такое бывает, чтобы человек выплёвывал собственный язык? Но, как же быть? Как избавиться от языка? Сажусь на песок и начинаю думать.

— Тебе нужна вода, — слабо шепчет голос гиены. — Если ты не получишь хоть немного жидкости — умрёшь!

Мысль о воде оказывается мучительной. Теперь я точно знаю, чего хочу, но по — прежнему не могу этого получить.

— Багроговые пустыни — загадочный край красных гор и песка. Родина вкусных песчаных слизней! — словно наяву раздаётся голос дикторши.

Женщина в рыжей шубке восторженно улыбается в камеру, демонстрируя белизну своих зубов. Она самозабвенно вещает о красоте багроговой пустыни, ругает вампиров за то, что они прятали от нас такое чудесное место и рассыпается в благодарностях перед СГБ. Ведь это они построили багроговые шахты и открыли вкуснейших песчаных слизней из которых получается великолепное желе. Конечно, это желе пробуют лишь высокопоставленные лица да их прихлебатели, как эта дикторша. Но мы ведь не завистливы и придираться по пустякам не будем. Мы порадуемся за чиновников, за их аппетит и поблагодарим СГБ за освобождение от гнёта кровожадных монстров.

Вытягиваюсь на песке, принимаюсь ковырять его пальцами. Холодный, жёсткий, больше похож на мелкие камешки. Пить! Как же хочется пить! Сознание плавает между явью и горячечным бредом. То я стою на берегу ручья, пытаясь набрать в пригоршню холодной, искрящейся на солнце воды, то вновь возвращаюсь в пустыню. На какое-то время забываю, что ищу, верчусь вокруг своей оси на четвереньках, надеясь на подсказку. В вое ветра мерещится глумливый смех. Потом, вспоминаю, что мне нужны слизни и вновь начинаю рыть.

Наконец, пальцы находят нечто скользкое, напоминающее медузу. Тяну за одну из конечностей. Подношу добычу к глазам. На моей ладони красная, желеобразная круглая клякса с тоненькими лучиками-ножками. Кладу странное существо в рот, прокусываю. На языке солоноватый вкус. Но по горлу бегут капельки вожделенной влаги, в голове немного проясняется, и я продолжаю охоту.

Насытившись и набрав слизней в карман про запас, встаю на ноги. Окружающее пространство начинает качаться, кажется что земля под ногами танцует, а небо вот-вот рухнет. Нет, «Человек прямоходящий» это не про меня. Ложусь на песок и вновь ползу. От красноты вокруг, от мелькания песчинок перед глазами тошнит. Горы впереди всё так же далеки, и мне начинает казаться, что я не двигаюсь, что просто барахтаюсь в песке, оставаясь на месте. Пейзаж всё тот же, ничего не указывает на преодоление расстояние. Но я продолжаю двигаться, несмотря на боль во всём теле, тошноту и слабость.

Доползаю до ямы, останавливаюсь. Из зияющей чёрной дыры медленно вылезает варан. Солнце блестит на его чешуе. Омерзительно — громадный, отвратительно— сверкающий, он приближается ко мне, нависает, открывает пасть, но глотать не торопится. Напротив, варана тошнит. Он выблёвывает на меня ярко— розовую слизь и мелких зелёных жучков. Жуки издают пищащие звуки, впиваются мне в шею, лицо, заползают под веки глаз, забивают ушные раковины и носовые ходы.

Кричу, катаясь по земле, желая сбить с себя мелких тварей. Но одна из них, особо проворная, больно жалит меня в затылок, и я проваливаюсь во тьму.

Ночь. Ёжусь от холода, с трудом соображая где нахожусь. Сон облегчения не приносит, но зато исчезают и дыра, и варан, и жуки. И привидится же такое! С трудом встаю. Нужно идти, чтобы не окоченеть. Небо тяжёлое, неприятное, цвета мясных помоев, словно гниющая рана. А в его глубине, будто зрелый гнойник, прячется чуть заметный огонёк луны.

Встаю на ноги и опять иду, прямо, к горизонту. Пустыня небесконечна, она когда-нибудь закончится, ведь путей, ведущих в никуда, не существует.

От холода мутит. Дышу на кисти рук, неживые, словно резиновые. Но моё дыхание не теплее окружающего воздуха. Оно, мутными облачками вырывается и растворяется в буро— красной мгле.

Гул мотора разрывает тишину. И он, этот гул кажется мне райской музыкой. Замираю, не в силах поверить в чудо, в удачу, которую нужно ещё поймать. Ясно понимаю, что это мой единственный шанс, другого больше не будет. Ковыляю на звук. А вдруг это очередная галлюцинация? Нет! Об этом думать нельзя, не в коем случаи.

Свет фар режет густую темноту ночной пустыни. Встаю на пути фуры, поднимаю руку. Только бы автомобиль не проехал мимо, обдав меня облаком выхлопных газов. Я не выдержу, не смогу перенести.

Но фура останавливается, опускается стекло. Круглое, морщинистое лицо с короткой реденькой бородёнкой недовольно высовывается наружу.

— Чего надо? — недовольно гаркает мужик.

— Подвези до ближайшей деревни, — выдыхаю я.

— Да на хрен ты мне спёрлась? — зло цедит водитель. — Беглая зечка небось, да ещё и вшивая.

Мужик поднимает стекло. Ещё немного, и он уедет. А я умру, здесь, на холодном красном песке, под гнойником луны, и прозрачные слизни будут отщипывать куски от моего тела.

— Я заплачу, — выдыхаю, жду.

— И чем же? — усатый ухмыляется, он мне не верит. — Вшами своими что ли или натурой? Да у меня не встанет на тебя. Пошла вон!

Пытаюсь сосредоточиться, разглядеть. Проклятый багрог, он размягчает сознание, делает его вязким, топким, как болотная жижа. Хоть бы всполох, небольшая искорка. Вглядываюсь, а время идёт, осыпается, как мука сквозь сито.