Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 45)

— А как мы поймём, какие тараканы у пациента в голове? — спросил как— то Женька у Хальвара, ещё в той, другой жизни.

— А для этого, вам читают курс психологии, — ответил тогда преподаватель.

Как гласит древняя человеческая мудрость, если тебе однажды пригодился меч — значит, ты не зря носил его всю жизнь. Попробую воспользоваться этим самым мечом.

Мужик труслив, по тому и не выходит из машины, да и его агрессия и грубость тоже вызвана страхом. Опасается педикулёза, несколько раз это подчеркнул. Параноик? Зациклен на чистоте и охране собственного здоровья? Возможно. Испытывает тревожность по поводу мужской несостоятельности, ведь не зря коснулся темы «Встанет— не встанет»? К политическим заключённым сочувствия не испытывает, а значит— доволен властью, или делает вид, что доволен, либо ему глубоко плевать. Но, как бы там ни было, это свидетельствует о том, что водитель привык подчиняться, слушаться. Слушался маму, потом— учителя, потом— начальника. Испытывает трудности с высвобождением негативных эмоций, держит в себе обиды прошлого. Чёрт! Информации до смешного мало, может, многое сейчас я придумываю сама, высасываю из пальца.

— Да с твоим простатитом у тебя ни на кого не встанет, — нагло ухмыляюсь я.

Стекло опускается, мужик вновь высовывает голову. Ободренная успехом принимаюсь тараторить:

— Боль при мочеиспускании, половое бессилие, распирающее ощущение в мочевом пузыре. А дома она, вечно недовольная, ворчливая, капризная. Как же хочется её послать, куда подальше. И тебе стыдно за эти мысли, и за свою слабость тоже стыдно. А ведь я могу всё исправить, прогнать и боль, и стыд. Я сделаю то, что не смог сделать ни один врач.

— Закрой рот и садись, — рявкает мужик, открывая дверь кабины.

Сажусь, чувствуя, как сотня иголочек бежит по телу. Холод отступает неохотно. Ему не хочется меня оставлять, ведь он сжился с моим телом, поселился в нём. В кабине пахнет табаком, растворимым супом и нестиранными носками. Понимаю, что от меня запашок гораздо хуже, но сейчас, мне плевать на то кто и что обо мне подумает. Главное — в кабине тепло и не нужно никуда идти.

— Когда лечить будешь? — спрашивает мужик, делая вид, что лечение его совершенно не интересует. Мол, просто так спросил, чтобы не молчать.

Крепкие руки, усеянные чёрными волосками, уверенно лежат на руле, брови сведены к переносице, на складке между ними дрожит капля пота. Наконец, она скатывается на спинку носа. Рука, оставляя на миг руль, смахивает её прочь.

— Я шла весь день и всю ночь, — говорю, а язык почти не шевелится. Дремота расползается по телу, слепляет веки, размягчает мышцы, растекается по венам сладким тягучим сиропом. — Мне нужно отдохнуть. И пожрать, но это попозже.

Водитель бормочет нечто согласное, но я с трудом понимаю его.

Чуть слышно играет радио. С начала звучит какая-то попсовая песенка, потом, ведущий, приятным мужским голосом объявляет, что до Нового года осталось всего три недели.

— Значит, сейчас декабрь, — вяло думаю я и погружаюсь в сон.

Глава 23

Сон, вязкий и липкий, то наваливался всей тяжестью, склеивая веки, то пропадал, оставляя после себя гадкое ощущение нереальности происходящего. Каждое моё пробуждение в душной, прокуренной кабине грузовика начиналось с амнезии. Я вздрагивала, приводя в порядок дыхание, вглядывалась в черноту за окном, и судорожно вспоминала кто я, и что делаю в этой машине. То я сама себе казалась разбитой чашкой, лежащей в пыльном сундуке среди гнилых тряпок, то— корнем растения, замурованным в земле, то божьей коровкой в чьей-то потной ладони. Мысли, будто потускневшие осколки витражного стекла, путались, не желая стыковаться, звенели и раскалывались на ещё меньшие части.

Потом, потерев лицо грязными ладонями и, пару раз, себя ущипнув, я приходила в себя, и тут же холодела от ужаса осознания того, что во мне не осталось магии. Ни единой капельки, ни грамма! Багрог иссушил меня, истощил. Во мне что-то оборвалось, лопнуло и повисло жалким бесцветным лоскутом. Я не смогу помочь этому мужчине, и он, поняв это, вышвырнет меня на обочину, или сдаст властям, что более вероятно.

А чернота тянулась, тянулась и тянулась, сырая, холодная, непроглядная и злая, как одинокая старуха. Властитель вселенной, я даже знаниями, полученными в институте, не смогу воспользоваться. Забыла, всё забыла, и как перегонять энергию, и как искать источник заболевания, и что нужно петь. Как глупо! Как по— дурацки, как расточительно я распорядилась своим даром и знаниями, данными Алриком! И ведь могла бы зарабатывать этим, не разбазаривать на неблагодарных идиотов в поликлинике, не разбрасываться в коллективе взамен на их улыбки, фальшивую похвалу и суррогат семьи, а делать деньги, живые деньги. И пусть, рано или поздно, за мной бы пришли сотрудники СГБ, ведь это неизбежно. Но я смогла бы пожить в своё удовольствие! А что теперь? Без дома, без крупицы магии, без права называться гражданкой Человеческого государства! Что у меня есть? Ничего, кроме лохмотьев, висящих на мне, да веры в сострадание водителя.

Болезненный, больше отнимающий силы, чем дающий отдохнуть, сон, вероятно, вновь сморил меня, так как я не поняла, с чего всё началось. Голоса слышались словно сквозь плотный слой ваты, а в кабину нещадно задувал пропитанный морозным холодом, колючий ветер.

— Ребят, — скулил мужик, скорее всего выйдя из машины. — У меня ничего нет, да чтоб меня вампиры выпили! Клянусь!

— Нехорошо обманывать, дядя, — гоготнул молодой тенорок. — У тебя тачка есть, баба есть, вот и поделись с товарищами.

— Правда воняет от этой девки! — прозвенел женский голос рядом с открытой дверью. Как с ней ехать — то!

— Не нужно со мной ехать! — мысленно умоляла я. — Выбросите меня из машины. Пусть мороз! Пусть темнота! Доберусь до города как-нибудь. А если и не доберусь, если околею по дороге, то всё лучше, чем оказаться игрушкой в руках гопников, не знающих жалости.

Выйти бы из машины! Но нет, тело не слушалось, оно, словно, стало чужим.

Веки не желали разлепляться, по венам текла слабость, зато мышцы парализовало от ужаса. Рэкет на автомобильных трассах — дело обычное в наши дни. О нём кричали газеты и телевидение, его боялись автолюбители и припозднившиеся пассажиры. Грабёж, убийства, изнасилование женщин и детей, придорожные шакалы ничем не брезговали и никого не боялись. Этого ещё не хватало! Властитель вселенной, милостивый и милосердный, не оставь меня. А, ежели мне суждено умереть, так пошли мне лёгкую смерть. Не дай разбойникам надругаться над моим телом!

— Ничего! — тоненько хихикнул тенорок. — Отмоем, и будет пахнуть, как цветочек в майский денёчек!

— А ты поэт, белобрысый! — деваха шмыгнула носом.

— Ребят, ну пожалуйста, — продолжал ныть водитель. — Девку забирайте, а машину…

— Иди отсюда, пока кишки не выпустили! — почти добродушно расхохотался другой парень, по голосу более старший.

— Да куда ж я пойду?! — взвыл водитель, трясясь не то от холода, не то от бессильной злобы. — Тьма кругом!

— А ты, товарищ, не забывай, что Человеческое государство — твой дом родной. Каждый кустик на ночлег пустит, — глумливо посоветовала девица.

Остальные заржали в знак одобрение. Ржание переходило в сиплый вой, с треском разрывая ночную морозную тишину.

В кабине, на водительском месте кто-то появился. Я заставила себя повернуть голову и разлепить веки, но увидела лишь поджарую фигуру в спортивном костюме и традиционной чёрной шапочке.

— Это конец! — взвизгнула гиена. — Мы с тобой вляпались по самое «не могу»!

Я об этом знала и без неё. Воздух в кабине показался ещё гуще, мышцы одеревенели, ещё немного, и упаду в обморок. И хорошо бы. Если станут насиловать, может, я этого и не почувствую. Изнасилуют, полоснут ножом по горлу. Закопают в лесопосадке.

— Хорош с ним лясы точить! — рявкнул, усевшийся за руль гопник. — Пусть катиться на хер, а нам ехать пора!

Голос оказался старушечьим. Старуха среди гопоты? Вот дожили!

Но удивление прошло лишь по краю сознания, по самой его кромке. Всю остальную часть моего разума заполнял страх. Он клубился в голове, обволакивая мысли, разлёгся склизкой холодной тушей в животе, забил лёгкие.

Остальные гопники, омерзительно гогоча и воя, таким образом радуясь добыче, полезли в кузов. От чего-то, сгонять меня с места они не стали. Пожалели? Побрезговали? Тогда, почему не выгнали вслед за мужиком? Страшно! Властитель вселенной, как же страшно!

Мотор взревел, и фура понеслась стрелой по чёрному тоннелю декабрьской ночи.

— Выходи! — проскрипела старуха в самое ухо.

Похоже, меня опять вырубило, так как я не заметила, что фура уже давно остановилась у страшненькой избушки, окружённой голыми, торчащими во все стороны ветвями и прогнившим покосившимся забором. Над лесом стелилось серое утро, сырое и промозглое, с неба сыпалась мелкая противная морось.

Я покорно вылезла из машины. Ноги тут же увязли в жиже из размякшей глинистой почвы и гнилой, покрытой налётом инея листвы.

Лес, запах плесени и перегноя, карканье ворон, пронизывающее тишину. Кричи— не кричи, никто не услышит и не спасёт. Но, даже если бы и существовал какой-то шанс на помощь, я бы не смогла им воспользоваться. Веки склеивались, руки и ноги налились свинцом, а голову, словно набили вот этой палой, почерневшей мёртвой листвой. Чёрт! Меня сейчас будут насиловать и убивать, а моему телу хочется принять горизонтальное положение, а ещё пить и есть. Прямо так и подбивает сказать милым разбойничкам: