Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 43)

Последние минуты пребывания под землёй как в тумане. С трудом волоку свою корзину, переполненную багрогом. Встаю в очередь, напротив огромных весов. Охранники забирают корзины у заключенных, ставят их на весы. Все, затаив дыхания, следят за колебанием стрелки.

— Норма! — рявкает охранник и жестом отпускает измождённого работника, — Следующий!

Люди дышат тяжело, вытирают пот грязными рукавами.

Вот и моя корзина на весах. Жду, чувствую, как трясутся колени, как в животе что-то скручивается, а перед глазами пляшут чёрные точки.

— Норма! — наконец слышу и выдыхаю.

Вновь лязгающая клеть, но теперь, мы движемся не вниз, а вверх. Тело кажется неповоротливым, тяжёлым, веки склеиваются, в голове гудит и ноет. И когда я вхожу в камеру и прислоняюсь к стене, ощущая её твёрдость и прохладу, испытываю нечто сродни оргазму. Осознание того, что не нужно, хотя бы какое-то время, отламывать красные шипы, вытирать пот, струящийся по лбу, ощущать липкость одежды и с трудом вдыхать густой сырой воздух, ослепляет вспышкой счастья. Не обращая внимания на возню, перебранку и причитания других заключённых, в блаженстве закрываю глаза и погружаюсь в рыхлый сон, полный неясных образов.

Глава 21

— Подъём, скоты!

Крик охранника разрывает тонкую дымку зарождающейся дремоты. Тело ломит от неудобного положения, во рту сухо, язык шершавый и будто бы заполняет собой всю ротовую полость. Хочется сглотнуть, но сглатывать нечего, слюны нет совсем, от того мучительно болит горло. Кожа моя сухая, потрескавшаяся, как земля в засушливое лето. Навязчивый, постоянный зуд сводит с ума, и я царапаю собственное тело до крови. Сколько прошло времени с того момента, как я попала сюда? Неделя? Месяц? Что сейчас за стенами тюрьмы. День или ночь? А существует ли что-то ещё, кроме этой камеры, коридора и шахты?

Коридорный свет, ворвавшийся в камеру, резко бьёт по глазам. Слёзы густые, солёные, их пить нельзя.

Бритый парнишка торопливо входит в узилище, ставит жестяное ведро и поспешно закрывает за собой дверь. Слышится возня. Люди, толкая друг друга, стараются протиснуться к нянюшке. Сипение, хриплое тяжёлое дыхание. Не спорят, не ругаются, экономят силы.

Ирина Капитоновна, разрывая толпу своим могучим телом, протискивает меня к ведру. Со всех сторон доносится недовольный шёпот, злой, обреченный.

— Как всегда! Почему она первая? Сколько можно это терпеть?

Опускаю штаны к коленям. Властитель вселенной, как же болят руки. Даже такое простое действие, как стягивание штанов, кажется тяжким трудом. А ведь мне ещё предстоит работать в шахте. Сажусь на холодный край ведра. Четыре десятка пар глаз, мужских и женских, смотрят на меня, торопят, ждут своей очереди. Во мне не осталось стыда. Да чёрт с ним, со стыдом. Меня волнует другое — обезвоживание. Во мне не осталось жидкости. Смогу ли я сегодня опорожнить кишечник? Кишечник переполнен, но дефекация не происходит. Шёпот становится всё злее, всё нетерпеливее. Сокамерники ждут, когда я освобожу ведро. И я, надев штаны, освобождаю нянюшку. Почти влюблено смотрю на дверь. Сейчас погонят в шахту, а перед этим— дадут воды. Только об этом мои мысли, только этого я хочу. Вода, вода, вода. Мои зубы ударятся о край жестяного ковша, я вдохну запах ржавого железа и тины, сделаю глоток, и по горлу побежит струя живительной влаги. Ну когда, когда откроется эта чёртова дверь! Хорош срать! Пора работать, то есть пить!

Наконец, ведро уносят, а нас ведут на работы. Меня качает, голоса, свет, запахи кажутся невыносимыми, слишком навязчивыми. Усталость ломает, скручивает. Голова, словно набита грязным цветным тряпьём. Ни одной оконченной, здравой мысли, лишь обрывки, которые кажутся неважными. Сколько мы спали? Сколько прошло времени с предыдущего возвращения из шахт? Я ведь только успела прислониться к стене и закрыть глаза.

Ослабевшие руки срывают багроговые грибы со стены и кидают их в корзину. Воздух тяжёлый, густой и липкий. Хочется упасть и растянуться на этом затоптанном полу. От света фонаря болят глаза, накатывает тошнота, но я стискиваю зубы. Если меня вырвет, то я потеряю воду, которую только что выпила. Хотя нет, выпила я её не сразу. Последний глоток сохранила во рту, глотать не стала, удивляясь тому, насколько это здорово, когда твой язык ласкает влага, а горло смягчается и уже не кажется выстланным наждачной бумагой.

В носогубный треугольник стекает капля пота. Достаю её языком, слизываю. Пот— не вода, он горький на вкус, противный.

Больное, воспалённое сознание подкидывает мне реалистичные, пугающе— яркие картины. Оранжевые дольки апельсина на белоснежном блюдце, струи прозрачной, искрящейся на солнце ледяной воды, бьющей из родника, мощные, крупные капли дождя, стучащие по широким пальмовым листьям. Почему я тогда не ловила эти капли ртом, бегая под серым, словно лист оцинкованной жести небом? Ведь воды было так много, чистой, прохладной, пахнущей тропическим лесом.

Протяжно вою, валясь на пол, хватая ртом воздух. Никто меня не поднимает, никто не уговаривает успокоиться и продолжить работу. Все механически, продолжают сдирать грибы со стен.

Сил подняться нет. Смотрю на дрожащие в руках других заключённых фонари, на красные стены, понимаю, что если сейчас не встану и не продолжу работу, то не сдам норму. От осознания собственной слабости и безвыходности положения хочется плакать. Но глаза сухи. Организм экономит влагу. Постепенно меня уносит в призрачные дали, наполненные неясными, смутными образами. Я качаюсь на волнах серой, скучной дремоты. Она не дарит покой,

не приносит облегчение. Она просто есть.

Проходит какое-то время, и чьи-то руки тянут меня вверх. Выныриваю из мутной жижи полусна, смотрю в озабоченное лицо Ирины.

— И трёх дней не протянет, — вздыхает за её спиной Чугун.

Ирина кивает, хватает меня за подмышки и волочёт к остальным.

Огромные весы, охрана в зелёных балахонах, корзины, наполненные багрогом. То и дело раздаётся:

— Норма! Норма! Норма!

Это ненавистное слово, тяжёлое, мрачное, представляется мне ржавым коричневым баком, наполненным тухлой водой.

На весах моя корзина. Охранник глумливо улыбается, смотрит на весы, потом на меня, медленно, словно смакуя каждое слово, произносит:

— Норма не выполнена!

Отупевшая от слабости, я ни как не реагирую.

— Это плохо, — шелестит ослабевшим голосом гиена в моей голове.

— Почему? — мысленно спрашиваю я.

— Не знаю, — вздыхает гиена. — Раньше знала, а теперь — забыла. Но это плохо.

В зале появляется бак с водой. О! Я узнаю этот бак из тысячи баков. Эти блестящие чёрные бока, эта красная крышка, этот ковш, опрокинутый вверх дном.

Люди подаются вперёд, скуля и протягивая костлявые, бледные, слабые руки. Я тоже скулю и тянусь к баку.

— Тебе не положено, — шипят мне со всех сторон, гнилые зловонные рты, шевеля обкусанными, растрескавшимися губами. — Ты норму не выполнила.

Я не понимаю, что они говорят, но чувствую их ненависть ко мне. Это неприятно, но вода важнее.

— Скоты! — рявкает охранник. — В целях повышения эффективности вашего труда, административный аппарат багроговых шахт вводит новые правила. Теперь, вы— не просто зеки, а рабочая бригада. А значит, за действия одного из членов вашей бригады, будут нести ответственность все, вся ваша камера. Сегодня, некоторые из вас не выполнили норму. А значит, воду не получит никто.

Люди воют, но лязг автоматных затворов, тут же утихомиривает толпу.

Руки охранника отвинчивают крышку, в тусклом свете лампы блестит вожделенная жидкость. Толпа жадно сглатывает, делает шаг вперёд.

— Стоять всем на месте! — орут несколько глоток.

Мы останавливаемся и смотрим, как нога, обутая в лакированный туфель, толкает бак. Как он, падает, а по бетонному полу растекается, ширясь, лужа. Лужа блестит, подрагивает, ползёт в нашу сторону. Не сговариваясь, мы падаем на пол и принимаемся лакать из лужи.

Перед глазами мелькают чёрные туфли охраны, пинающие нас, заставляющие встать. Я боюсь, что меня поднимут, что прервут, и пью, пью, пью. На зубах хрустит песок, во рту разливается гадкий привкус извести, но мне плевать на это. Плевать и остальным. Люди мычат, стонут от удовольствия, не обращая внимания на тычки под рёбра со стороны охраны, на их плевки в воду.

Вновь камера. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Рядом со мной тяжело дышит Ирина Капитоновна. Кто-то всхлипывает у противоположной стены. Храп, сиплое дыхание, урчание голодных животов, стоны. Каждый пытается уснуть, накопить сил для очередного выхода на работы. Кто знает, когда на сей раз нас выдернут из дремотного состояния, на следующий день, через час или через пять минут. Мы те, кто лишён права именоваться людьми и всего того, что полагается человеку, свободы, личного пространства, половой принадлежности, ориентировки во времени. Мы — живые организмы, выполняющие определённый вид деятельности.

Понимаю, что надо бы уснуть, но сон не идёт. Взгляд бесцельно скользит по измождённым лицам, по сутулым спинам, одетым в лохмотья. Тело ломает и трясёт от усталости, но что-то мешает, заставляет оставаться сознание ясным.

— Куда! — возмущённо орёт бритый паренёк за дверью. — Там и без того всё набито!

— Не дрейфь, пацан! — отвечает другой охранник. — Этих доходяг в любом случаи пора выбрасывать. Работают хреново, только жратву на них переводим. Так, что новое мясо как раз кстати прибыло. Тащи-ка сюда баллон, сейчас устроим нашим доходягам ароматерапию.