Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 37)

Просторная комната, свет холодных белых ламп отражается в металлических стенах. На широком столе, прикованный огромными скобами лежит вампир. Рыжий, с обезображенным лицом, больше напоминающим кровавое месиво. Человек в белом халате, маске и чепце, надвинутом на лоб, набирает в шприц какую-то жидкость, и ловким движением впрыскивает её в вену пленника. Тот кричит. Пронзительный вой заставляет сердце похолодеть и на мгновение остановиться. Белый халат смеётся, самодовольно хрюкает в маску и берёт в руки серебряный топорик. Глаза страдальца наполнены болью, она плещется через край. Зрачки расширяются, становятся похожими на два бездонных колодца, и янтарной радужки совсем не видно. Топорик вонзается в кисть руки, оставляя рванную рану. Кровь густая, словно вишнёвый джем стекает на белоснежную поверхность стола. Безумный крик раненного существа сотрясает стены, но доктор невозмутим и расслаблен, лишь что-то бурчит себе под нос.

Рука в синей медицинской перчатке проворно вставляет в раскрытый рот железную воронку, а за тем, вливает сизую жидкость. Вампир больше не может кричать. Лишь крупные капли слёз сбегают по щекам, таким гладким, таким родным.

— И не жалко, — шепчет вязальщица на ухо обжоре. — Сколько зла они, окаянные, нам причинили.

Та кивает, не переставая жевать.

— Голосит-то как! — хихикает читальщица. — Не нравится ему. То-то же, нам тоже не нравилось своих детей и внуков отдавать.

Я же ненавидела в тот момент весь мир. Старух за их желчность, отца за эту кассету, а солнце за то, что оно по-прежнему светит, так же, как светило год назад, когда Алрик был ещё жив и силён, а я счастлива и любима.

— Доченька, — отец обнял меня за плечи, охватил своей потной мокрой лапищей мою грудь, болезненно сжав сосок. Я попыталась оттолкнуть его руку, но другая рука отца заблокировала запястья.

— Прикосновения кровососа были приятнее, чем прикосновения отца? А ведь мне обидно, Крыся! — зашептал он в самое ухо. — На экране мой однокурсник. Именно он мне и дал эту кассету. Если хочешь, чтобы твой вампир меньше мучался и достойно умер, то будь послушной девочкой и делай всё, что я тебе скажу. Иначе, твой вампир будет подыхать медленно и мучительно. Ты поняла меня, Кристина?

Я кивнула. И этот кивок окончательно развязал отцу руки.

И если в стенах больнице он решался лишь на щипки за грудь и ягодицы, пока никто не видит, то после выписки, я сразу же угодила в ад.

Юрий Алёшин брал меня везде, на кухонном столе и в ванной, в комнате и в прихожей. Его потные руки скользили по мне, словно жирные склизкие крабы, гладили и сжимали, мяли и шлёпали.

— Тебе хорошо? — спрашивал отец, с силой вдавливая меня в матрас и болезненно двигаясь. — Ты ведь любишь, когда я с тобой это делаю?

— Да, — захлёбываясь слезами отвечала я, а боль с каждым ударом становилась всё сильнее. Она взрывалась во всём теле, растекалась едкой кислотой.

— Проси! — рычал отец, багровый, блестящий от напряжения. — Скажи, что хочешь ещё!

— Да, хочу, — шептала я, боясь, что если не произнесу этого, он начнёт меня душить или надавливать на глазные яблоки. Он всегда так делал, если не получал утвердительного ответа.

Институт стал моей крепостью. Я старалась, как можно позже приходить домой, ссылаясь на загруженность и дополнительные занятия. Хотя, учёба шла туго, тяжело. Информация ложилась мёртвым грузом, а порой проходила сквозь меня. Но вскоре, даже в коротеньких передышках от общения с Юрием Алёшиным мне было отказано.

СГБ решил, что бывшие источники— люди, не внушающие доверия, а значит, не имеют права получать высшее образование. Отца это шокировало, возмутило, но Юрий Алёшин не был бы собой, если бы не попытался найти выход. После позорного изгнания, он потащил меня в медицинское училище. Но и там наткнулся на отказ.

— Медицинская сестра работает с препаратами, порой, наркотическими. А ваша дочь— неблагонадёжна.

Мне же, к тому времени было уже всё равно. Вокруг меня образовался вакуум, ни звуков, ни запахов, ни цветов. Я ела, не ощущая вкуса, сидела напротив телевизора, не воспринимая того, о чём он вещал, лежала под грузным телом отца, дожидаясь, пока он кончит и отвалится, как нажравшийся клоп, а потом, ещё долго слушала его храп, глядя в тёмный потолок, по которому время от времени скользили отражения фар, проезжающих машин.

Отцу моя покорность, моё полусонное состояние было по душе. Я не спорила, не возмущалась, никуда не стремилась, ничего не желала, кроме апельсинов. Глупое, навязчивое желание почувствовать на языке кисло-сладкий вкус Далерского рыжего фрукта доводило меня до слёз. А в магазинах, как назло, пропало всё. Прилавки, когда-то переполненные до отказа всевозможной снедью, бессовестно опустели. Но моего родителя, казалось, перемены даже радовали. Ему не хотелось ни апельсинов, ни томатов, ни творога. Он вновь получил меня. Безвольная, податливая глина — идеальный материал для лепки. Теперь я принадлежала отцу целиком и полностью, была его игрушкой, его домашним дрессированным зверьком. После революции, папочка быстро поднялся по карьерной лестнице, получив должность главного врача, и теперь в его распоряжении была не только я, но и весь персонал поликлиники. Родитель устроил меня к себе на работу, и мы вовсе стали с ним неразлучны. Вместе шли на работу, вместе возвращались домой. Разогревали невкусный ужин, в основном состоящий из гречки, либо макарон, смотрели телевизор, где в каждой передаче то восхваляли СГБ, то говорили об очередном ограблении или убийстве. И такое наше однообразное существование длилось, длилось, пока гиена не шепнула мне своё «Пора!».

После очередного издевательства над моим телом, он отвернулся к стене и захрапел. А я смотрела на его рыхлый живот, волосатые ноги, вздымающуюся широкую грудную клетку, и прокручивала имя, которое он произносил в моменты своего оргазма.

— Адель, Адель, Адель!

Где я слышала его? Почему оно кажется мне знакомым? Но стоило мне напрячь память, как в сознании что-то щёлкало, а перед глазами возникал костёр и огненные фигуры, танцующие на фоне чёрного неба.

В ту ночь, лёжа без сна, я отстранённо слушала какой-то попсовый концерт. Тугоухий сосед, щупленький седой старичок, как всегда, включил свой телевизор на всю громкость. Певичка тоненько и задорно пела о свободе. Сейчас о ней пели все, словно у поэтов— песенников больше не осталось других тем. Незамысловатые слова, примитивная музыка, и восторженность в голосе. Девушка пищала, предлагала залу петь вместе с ней. Но внезапно, пение оборвалось тревожными позывными программы «Новости». И другой голос, мужской, отнюдь не такой нежный и задорный провозгласил:

— Внимание! Экстренный выпуск «Новостей! Сегодня, из центральной лаборатории СГБ сбежало три подопытных вампира. Как утверждают работники лаборатории, одним из них был Алрик— Хальвар — Хенрик — бывший глава центра забора крови.

О нет! Я не воспряла духом, не вспыхнула желанием справедливого возмездия. Туман из головы никуда не делся, не исчезли ни усталость, ни безразличие. Просто, я поняла, что это нужно сделать, что больше с Юрием Алёшиным меня ничего не связывает.

— Пора! — шепнула гиена. — Алрику удалось спастись, теперь тебе не за чем терпеть этого козла!

В теле отца не было радости, не было света. Его заполняла злоба, ненависть, обида, ревность и довольство собой.

Гадость, какая же это гадость! Я тянула из Юрия Алёшина энергию, стараясь, чтобы на меня не попало ни капли. Только в раскрытые ладони, которые можно тщательно вымыть, а потом подержать у пламени свечи. Тягучие чёрные потоки делали мои пальцы скользкими, словно покрытыми плесенью, а горло сжималось, мешая выдавливать звуки. Но я пела, не обращая внимания на боль в руках, на жжение в гортани, Чёрная магия, запрещённая среди вампиров. Но разве Алрика останавливали запреты, когда шла речь об учёбе?

Энергию негативных эмоций, разбросанную по всему организму, я сосредоточила в одном месте, чтобы наверняка, без осечек.

Отец не болел, мне не пришлось за ним ухаживать, выслушивать капризы и покаяния. Инфаркт настиг его на рабочем месте, внезапно. Алрик был превосходным учителем, а я оказалась очень даже неплохой ученицей.

Глава 17

Звонок в дверь раздался внезапно. Я поёжилась от испуга и от холода одновременно. Пора закрывать окна. На улице уже стемнело, и квартира погрузилась в прозрачную, яркую синеву.

Я прошлёпала в прихожую, щёлкнула выключателем и открыла входную дверь.

— Ну, ты бесстрашная, — усмехнулась Дашка, снимая с себя промокшую куртку. — Смотри, наших соседей вот так ограбили. Открыла бабка дверь какому-то хмырю, а теперь гроб в подъезде стоит.

— Да ну тебя со своими гробами, — отмахнулась я, ставя перед подругой пару тапок. — Насмотрелась я сегодня и на гроб, и на могилу. А Женька то где?

Мы прошли на кухню. Подруга по— хозяйски достала две чашки, поставила на плиту чайник.

— Дома лежит с фингалом под глазом и сотрясением мозга. Представляешь, больной избил. Совсем обнаглели.

— Вот скажи мне Даш, разве мы для этого в медицинском учились, ночами над анатомией корпели, кости перебирали, формалином дышали, чтобы любой придурок мог нас дубасить по чём зря, кляузы в СГБ писать? — распаляясь с каждым словом, произнесла я, и тут же споткнулась об это «Мы». Глупо причислять себя к врачам, проучившись три года.