Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 38)

Подруга, зацепившись за моё смущение, конечно же, не преминула уколоть:

— Прекрати возмущаться! Ты— не врач, и дубасить тебя не за что.

— Спасибо товарищам— революционерам, — вздохнула я, доставая из коробки квадратики рафинада. — Но врач я или не врач, в любом случаи, теперь всё и всем можно, хочешь — квартиры грабь, хочешь — врачей избивай. Свобода! Вот только на кой хрен мне такая свобода? Кстати, санитарку тоже обидеть можно, не одна ты по острию ножа ходишь.

— Ну, что ты завелась, — Дашка опустилась на табурет, устало зарылась пальцами в свою тёмную шевелюру. — Зато мы перестали бояться за своих близких.

— Перестали? — невесело рассмеялась я. — А уродов в спортивных костюмах ты в расчёт не берёшь? Они же, словно ночные хищники, по вечерам в подворотнях караулят. А бродяг, что в подъездах ночуют и готовых стукнуть по затылку ради мелочевки на дешёвое пойло? Как ты вообще решилась ко мне прийти одна. Без Женьки?

— А у меня баллончик есть, — подруга продемонстрировала оружие и вновь спрятала его в недра своей сумки. — Ничего, Крысь, всё образуется. Мы только в самом начале пути, встаём на ноги, пытаемся жить самостоятельно, без их мудрого руководства. Мы сами принимаем решение, делаем выбор, и по тому, нам так трудно.

— За меня всё решило СГБ. Заметь, я не по своей воле ушла из института, меня выперли, несмотря на мои пятёрки. Так о каком выборе ты сейчас говоришь?

Дашкиного оптимизма я не разделяла. Нам, порой, было трудно понять друг друга. В конце — концов, на ней не висело клеймо неблагонадёжного гражданина, её не выгоняли из института после окончания войны, как меня. И если она была врачом— хирургом, то мне приходилось довольствоваться должностью санитарки. Она спасала человеческие жизни, я — намывала затоптанные лестницы.

Порой, в голосе Дашки слышались ледяные нотки превосходства. Между нами больше не было той сестринской любви, того тяготения, что мы испытывали друг к другу в студенчестве. Клей, соединяющий нас, рассохся, раскрошился, и нас больше ничего не связывало, кроме привычки. Мы дружили по инерции, не ощущая потребности в этой самой дружбе, не получая от неё удовольствия. Она, оттого, что была охвачена заботами о семье, я, от того, что семьи не имела и была далека от соплей, детских капризов и кухонной суеты.

— Знаешь, Даш, ко мне вчера одна девочка пришла, — поспешила я сменить тему разговора, чтобы не поссориться. — У неё частые головные боли, и я думаю, что они вызваны повышенной ответственностью, гипертрофированным чувством долга.

— Опять за своё? — Дашка хлопнула ладонью по столу. — Ты, Крыська, играешь с огнём. Ведь настучат, как пить дать. Твои же коллеги и напишут в приёмную СГБ. К чему этот риск, Алёшина, кому и что ты хочешь доказать?

От слов подруги стало неприятно, может по тому, что она от части была права. Я хотела быть незаменимой, нужной, необходимой. И пусть я не хирург, спасающий жизни, ни жена, ждущая мужа с работы, ни мать— воспитывающая детей, но у меня остался мой дар.

— А чем лечить, Дашуль? Лекарств нет, оборудование наладом дышит. Помнишь, ты сама говорила, что «энерговостановление»— это прорыв в медицине?

— Когда говорила— то? — Дашка чиркнула зажигалкой, и по кухне поплыл ментоловый аромат. — Сейчас, заниматься подобными вещами опасно. И вообще, ты уж извини меня, но чем лечить — не твоя забота. Твоё дело— швабра и ведро. И если раньше отец тебя заставлял использовать магию, то сейчас ты свободна. Завязывай с этим, честно тебе говорю. Попробуй найти другую работу, если полы мыть не хочешь. Кстати, опять зарплату задерживают, что жрать будем, ума не приложу? Так вот, Крысь, чужие дети не заменят тебе своих, а коллеги на работе — не подарят того душевного тепла, какое мог бы дать муж. Для больных ты просто уборщица, обладающая способностями, добрая бескорыстная девочка, ты — исполнитель, инструмент. Им плевать хорошо тебе или плохо, рискуешь ты или нет. Они хотят получить, взять. А на то, что с тобой будет после, им глубоко плевать. Коллеги? Ерунда! Это всего лишь чужие люди желающие заработать хоть какие-то деньги. У каждого своя жизнь, семья, свои цели и увлечения. Ты — молодая, симпатичная девушка, найди себе мужика, хорошего, работящего, роди от него.

— Родить? — я постаралась изобразить на своём лице скептическое выражение, но вышло криво. Слёзы начинали душить. Дашка, как никто другой знала меня, мои слабые стороны, мои болевые точки. — Рожать в наше время— просто безумие. Да чем я дитя кормить буду? Пустыми макаронами? Гнилой капустой? В магазинах на полках тараканы от голода дохнут, а если что-то и появляется, то это настолько дорогое удовольствие, что и не подступишься.

— А как живу я, как живут сотни женщин в Человеческом государстве, — металлическим голосом проговорила Дашка. — Выстаиваем очереди, чтобы отхватить более дешёвый товар, бегаем по домам, предлагая свои услуги, вот я, к примеру, уколы на дому делаю. А мне за это кто мешок картошки, кто варенья даст. Все выживают, Крыся, как могут. И ты могла бы, не ради улыбки и слов благодарности, а ради дохода так же по домам ходить. Никто не постучит в твою дверь и не принесёт тебе на блюдечке вкусную еду, тёплую одежду и счастье. Страна восстанавливается, пробуждается от тяжкой болезни, зализывает раны, нанесённые вампирами и войной. И нужно не на нынешнее правительство сетовать, а стараться его понять и выжить. Пережить это время, пронести крест вместе со своей страной!

— А я не хочу!

Получилось глупо, по— детски.

— Не хочу после работы простаивать в очередях за дешёвой гречкой, не хочу вздрагивать от каждого шороха, идя вечером по улице, не хочу зажимать нос, заходя в свой подъезд, чтобы ни чуять запах мочи, блевотины от валяющихся бездомных бродяг. Я помню другую жизнь, и в ней не было лихих парней с бритыми черепами и раскладными ножиками, не было угрюмых лиц, глядящих себе под ноги, не было разбитых дорог и пестреющих повсюду мусорных куч. В той жизни благоухали клумбы, шумели фонтаны, в ней царил покой, сытость и стабильность.

— В ней были вампиры! — рявкнула Дашка, вставая с места и отшвыривая табуретку.

— В ней был Алрик.

— Ах, простите, пожалуйста, — подруга отвесила шутовской поклон. — Революционные ячейки не учли этот факт. Вопиющее безобразие! Наша Крыся трахалась с вампиром— вот это главное! И плевать на свободу других людей, на их планы, на их безопасность.

— Ты и сейчас не в безопасности, — заметила я. Вот только Дашка уже не слушала. Выбежав в прихожую, она принялась натягивать свою куртку, путаясь в рукавах и чертыхаясь.

— У тебя мозгов меньше чем у курицы, — сказала мне подруга, на прощанье. -

После ухода Дашки, стало ещё тоскливее. Уж лучше бы она и вовсе не приходила, поссорились на ровном месте.

Гудел холодильник, капала из крана вода, часы неумолимо отсчитывали минуты. И это тиканье в темноте пустой квартиры с покрытыми чёрной тряпицей зеркалами, показалось мне зловещим. Словно часы знали, что совсем скоро за мной явится беда.

Глава 18

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что они всё заранее знали. Шепотки, гаденькие усмешечки, завуалированные намёки и взгляды. Взгляды разные, виноватые и довольные, нарочито— равнодушные и полные нездорового, какого-то нервного, интереса.

Ежегодные ревакцинации АВ сывороткой, после которых я по три дня валялась в постели, приходя в себя, вытравили, вырвали с корнем мой дар. Теперь, я больше не могла видеть человеческих эмоций, а значит, и истинных намерений окружающих меня людей. По тому, появившись в понедельник на работе, дурного не заподозрила. Шепчутся? Так мало ли какие секреты у людей? Отводят взгляды? Ничего удивительного, умер мой отец, и коллектив этому рад.

Утреннее чаепитие было ежедневным ритуалом коллектива нашей поликлиники. Все рассаживались за длинным столом, выкладывали нехитрую снедь, доставали свои кружки, ставили чайник на небольшую электрическую плитку.

Вот и сегодня, уютно гудел чайник, сёстры и врачи весело переговаривались, открывая шуршащие чайные пакетики, в коридоре гудели больные, занимая очередь в кабинеты.

Жидкое утро поздней осени лениво растекалось по оконному стеклу синими чернилами. Светящийся глаз единственного во всём поликлиническом дворе фонаря нахально заглядывал в помещение. Я любила эти моменты. Когда все мы, как одна дружная семья собирались, говорили обо всём и ни о чём, шутили, смеялись, делились своими радостями и неудачами. Здесь, в этой душной комнате, наполненной белыми халатами, запахом дешевого кофе, мокрых курток и духов, я ощущала себя частью чего— то целого, членом семьи. Работа была моим не вторым домом, а домом единственным. Ведь дом— это то место, где тебе хорошо, где ты нужен, где тебя ждут и любят.

— С ума сойти! И тебе хватило наглости сесть с нами за один стол? — Катька — процедурная сестра нависла надо мной с перекошенным лицом. — Ты, медицинская шлюха, получающая оргазм от осознания собственной доброты!

Столь вопиющая наглость и грубость со стороны Кати, меня повергла в лёгкий шок, заставив в изумлении поднять на неё глаза.

— Прекрати, — неуверенно вмешалась невролог Любовь Дмитриевна, но под строгим взглядом Катьки тут же сдулась.

— А что я такого сказала? — Катька опустила в стакан свой пакетик, затем зачерпнула ложечкой из сахарницы и принялась тщательно размешивать. — Мы терпели эту выскочку, пока был жив её папаша. Сейчас же, этого ублюдка больше нет. Так что нам мешает послать ко всем чертям его дочурку? К тому же, совсем скоро…