Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 35)

Земля вздрагивает, рядом с нами открывает тёмный холодный рот бездна. Мы чудом не проваливаемся в неё, бежим дальше, уворачиваясь от огненных снарядов, проползая под стволами поваленных деревьев. Джинсы и куртка порваны в нескольких местах, на ладонях и коленях кровоточащие ссадины, глаза слезятся от дыма, от едкой багроговой взвеси, но это сейчас— ничего не значащие пустяки. Боюсь отстать от Кости и его товарищей. Остаться здесь одной — верная смерть. Я— самое слабое звено в этой компании. Парни сильнее и выносливее меня. Девицу, стоит ей споткнуться, подхватывают и ставят на ноги крепкие руки долговязого парня. Мне же никто не помогает. Я бегу, чувствуя, как колет в левом подреберье, как темнеет в глазах, как жжёт в лёгких от нехватки воздуха.

Ярко— фиолетовая светящаяся сеть шарит по небу в поисках жертвы. НО ей нужны не мы. Ею ловят вампиров. Какая же война без пленников? Без боевых трофеев? Вот только можно ли это подлое ночное нападение на ничего не подозревающих, спящих обезоруженных и обездвиженных назвать войной? Это бойня, безумная, жестокая.

— Сдохните, кровососы! — раздаётся кругом.

От воплей, надрывного детского плача сжимается сердце, в животе скручивается омерзительный узел, ноги наливаются свинцовой тяжестью, но надо двигаться вперёд, иначе— смерть.

Глаза мечутся в поисках Алрика, но не находят его.

— Он сам тебя найдёт, если будет нужно. А пока, спасай свою шкуру, — шепчет гиена, и я легко соглашаюсь с ней. Уж слишком страшно на вампирской половине.

Наконец, мы очутились в более или менее спокойном переулке. Дома в нём смотрели на улицу разбитыми глазницами окон, из земли торчали корни, выдранных деревьев, шныряло несколько балахонов, подсвечивая себе фонариками. Скорее всего, в этом переулке перебили всех, и делать здесь было больше нечего, ну, если только, мародерствовать, чем и занимались сейчас мужчины в балахонах.

— Слушай мою команду! — рявкнул бородач, встав напротив нас. — Сейчас идём к кафе, заходим в ближайшие дома и убиваем всех, кто там есть. Детей и женщин не щадить. Враг парализован, и сопротивляться не сможет. Вопросы есть?

— На попе шерсть? — с той же вопросительной интонацией передразнил долговязый. — Слушай, дядя, ты, конечно, военный и всё такое, но я — человек гражданский. Я не хочу сдохнуть на заре новой свободной жизни. Я на эту жизнь хочу поглядеть.

— Закрой рот! — зашипел зелёный балахон. — Это — дезертирство! Пока во всех городах страны идут бои, вы готовы сбежать, чтобы отсидеться в безопасном месте, как последние трусы? Вы пойдёте под трибунал!

— Чёртас два! — усмехнулся Костя. — Мы присягу не давали. Лично я — всего лишь бывший источник. Убил своего вампира с семейством и будет. А бегать под огненными снарядами, я не подписывался.

— Всего доброго! — буркнул долговязый и пошагал к одному из безглазых домов, возвышающихся унылой громадой в темноте.

За ним засеменили девушка и мы с Костей.

В сторону зелёного балахона и молчаливого Вована никто не взглянул.

В подвале дома оказалось сухо. Мы уселись на полу, вытягивая усталые ноги.

— Костя, — произнёс мой одноклассник, доставая из рюкзака банку пива и протягивая её долговязому.

Парень отпил из банки, покатал напиток на языке, облизнул пену с усов и произнёс:

— Мика.

Банка перекочевала к девушке. Та, вместо одного глотка сделала три, медленных, жадных и длинных, что вызвало во мне глухое раздражение. Мне тоже хотелось пить.

— Кира, — проговорила девица, нехотя передавая мне банку и задевая кожу моей руки длинными коготками.

— Не так уж и плохо жилось тебе у вампиров, если маникюры делала да шубы покупала, — зло подумала я.

Жидкость побежала по горлу. Вода, обычная чистая пресная вода, была бы сейчас предпочтительнее. Но за неимением её, приходилось довольствоваться тем, что предлагали.

Я тоже назвала своё имя. Воцарилась тишина. А о чём, собственно, нам было говорить? Мы — незнакомые, чужие друг другу люди, столкнувшиеся не на студенческой вечеринке и не в ночном клубе, а в горящем городе, среди умирающих и раненных.

— Я — не источник, — голос Мика разорвал тишину. — Вампиры забрали Киру, она пробыла у них пол года. И когда появилась возможность её спасти, я незамедлительно сделал это.

— Я хочу, чтобы они сдохли, — прошипела Кира, шурша упаковкой солёной рыбы. — Властитель вселенной, как же они орали, ну прямо бальзам на душу. Вы бы видели, как Мика резал их живьём, прямо ножом по горлу, а потом в глаз, хрясь…

Кира, явно, бравировала, так, как при этих словах, девушку перекосило. Она отползла в угол, и там, скрываемая темнотой извергла всё, что успела съесть и выпить.

— Успокойся, Кирусь, — заворковал Мика, обнимая за плечи свою девушку и подавая ей платок, чтобы она смогла вытереть губы и подбородок. — Всё позади. Завтра мы проснёмся уже в другой стране, свободной, счастливой, безвампирной.

Я, невольно, позавидовала Кире. С ней был рядом её любимый, который мог поддержать в трудную минуту, обнять, прошептать ничего не значащие слова.

Мне же приходилось довольствоваться воспоминаниями, да и они, в свете произошедшего, казались далёкими, чужими, нереальными как сюжет давно прочитанной книги.

Ребята заговорили о своих планах на будущее, о том, как вернутся домой, о том, как было плохо тогда, и как чудесно будет сейчас.

У меня же не осталось ни сил, ни желания вести беседу. Хотелось уснуть, погрузиться в сон, как в тёплый пушистый мех, чтобы хоть на несколько мгновений уйти от декабрьского холода, лижущего мышцы и суставы, от чудовищных картин бойни, навязчиво встающих перед внутренним взором, от гнетущего ощущения краха.

Наверное, гипоталамус пытается защитить психику своего хозяина, потому и посылает наиболее яркие, добрые сновидения, давая организму отдохнуть и набраться сил. И вот, ты уже радуешься, смеёшься, обнимаешь любимых людей, считая сон реальностью, а страшную явь — дурным сном.

Во сне мы с Алриком валялись в густой душистой траве, среди пушистых жёлтых одуванчиков. Их мягкий сладковатый аромат ненавязчиво витал в прозрачном, утреннем воздухе. Рассветное солнце, нежное, ещё не набравшее силу, пронизывало насквозь клейкие, едва окрепшие листья берёз, зеленеющих неподалёку, сверкало золотистыми огоньками в дрожащих каплях росы.

— Ты больше не злишься? — спросила я, проводя пальцем по линиям огромной горячей ладони.

— Глупая, — улыбнулся Алрик, притягивая к себе, обвивая рукой мою талию, целуя волосы. — Я не могу на тебя долго злиться, просто не способен на это. Помни, Кристина, я всегда буду тебя любить, что бы ты не натворила. Никогда не забывай об этом!

Гудит рой неугомонных пчёл, небо чистое, лёгкое и высокое. И я невероятно, неприлично счастлива.

Меня разбудил громкий, нервный смех, на грани истерики. Контраст между сном и явью оказался столь разительным, что я в первые минуты своего пробуждения никак не могла сообразить, где нахожусь.

— Кишки! Кишки! Кишки!

Длинноногая блондинка в обугленной и ободранной в нескольких местах, серебристой шубке, с размазанным по лицу макияжем хихикала, то и дело повторяя это слово. Чтобы понять его значение мне понадобилось несколько секунд. Вместе с пониманием пробудились и картины вчерашней ночи. Я обречённо огляделась по сторонам.

Серые стены, заляпанный кровью и, уже засохшей блевотиной пол, пёстрая груда мусора в углу. Из узкого прямоугольника маленького оконца под потолком сочился, лениво размазываясь по стенам сероватый свет зимнего утра. Пахло талым снегом, кровью и кислятиной. Кошмар продолжался. Не желая верить в то, что это омерзительное холодное утро, среди незнакомых людей, этот гадкий вкус во рту и тревога, царапающая внутренности и есть реальность, я зажмурилась. Но голоса и запахи никуда не делись. Напротив. Они стали ещё навязчивее, ещё отвратительнее, и я поспешила вновь разлепить веки.

— Кишки! — хохотала Кира, уже начиная икать. — Такие красные, длинные. Ой, не могу! Вышла на улицу, чтобы нужду справить, а там они— родимые!

— Заткнись! — рявкнул Мика. — Что, кишков не видела?

— А ведь смешное слово, — Кира держась за живот, уселась на пол. — Ну, прямо как кишмиш.

— Ничего смешного, — буркнул Гавриков, яростно растирая помятое лицо. — Нам ведь сейчас на всё это смотреть. Не сидеть же здесь?

— Домой надо, — крякнул Мика, вставая и надевая капюшон шуршащей куртки. — Я пошёл.

Увидев, что Мика поднимается с пола, Кира закрыла рот, облизнула острым язычком остатки помады с губ и резво вскочила.

Выходить наружу было страшно, сидеть в подвале — гадко и глупо. По тому, мы с Гавриковым не сговариваясь, последовали за парочкой.

С болезненно— бледных небес сыпала колючая крупа, устилая всё вокруг ослепительно— белым саваном.

— Саван — это то, что сейчас нужно мертвецам, — вяло подумала я, глядя на след своего ботинка, отпечатавшегося на снегу.

В воздухе витал запах гари, мёрзлой развороченной земли и крови. Одинокое карканье вороны то и дело взрезало тишину, словно тупым ножом, да сухо, безжизненно колыхались голые деревья.

Не успели мы пройти и десяти шагов, как наткнулись на ковёр из безобразно-алых, огромных луж крови и раскинувших руки трупов.

— Люди, — тихо констатировал Мик, наступая сапогом в розовую кашу крови и снега.

Лица мертвецов были обожжены, из развороченных животов выпирали бордово— сизые петли кишечника. Снежинки равнодушно опускались на торчащую требуху и не таяли. Труппы лежали здесь уже давно и успели окоченеть.