Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 33)

— Слушай мою команду! — рявкнул бородач, встав напротив нас. — Сейчас идём к кафе, заходим в ближайшие дома и убиваем всех, кто там есть. Детей и женщин не щадить. Враг парализован, и сопротивляться не сможет. Вопросы есть?

— На попе шерсть? — с той же вопросительной интонацией передразнил долговязый. — Слушай, дядя, ты, конечно, военный и всё такое, но я — человек гражданский. Я не хочу сдохнуть на заре новой свободной жизни. Я на эту жизнь хочу поглядеть.

— Закрой рот! — зашипел зелёный балахон. — Это — дезертирство! Пока во всех городах страны идут бои, вы готовы сбежать, чтобы отсидеться в безопасном месте, как последние трусы? Вы пойдёте под трибунал!

— Чёртас два! — усмехнулся Костя. — Мы присягу не давали. Лично я — всего лишь бывший источник. Убил своего вампира с семейством и будет. А бегать под огненными снарядами, я не подписывался.

— Всего доброго! — буркнул долговязый и пошагал к одному из безглазых домов, возвышающихся унылой громадой в темноте.

За ним засеменили девушка и мы с Костей.

В сторону зелёного балахона и молчаливого Вована никто не взглянул.

В подвале дома оказалось сухо. Мы уселись на полу, вытягивая усталые ноги.

— Костя, — произнёс мой одноклассник, доставая из рюкзака банку пива и протягивая её долговязому.

Парень отпил из банки, покатал напиток на языке, облизнул пену с усов и произнёс:

— Мика.

Банка перекочевала к девушке. Та, вместо одного глотка сделала три, медленных, жадных и длинных, что вызвало во мне глухое раздражение. Мне тоже хотелось пить.

— Кира, — проговорила девица, нехотя передавая мне банку и задевая кожу моей руки длинными коготками.

— Не так уж и плохо жилось тебе у вампиров, если маникюры делала да шубы покупала, — зло подумала я.

Жидкость побежала по горлу. Вода, обычная чистая пресная вода, была бы сейчас предпочтительнее. Но за неимением её, приходилось довольствоваться тем, что предлагали.

Я тоже назвала своё имя. Воцарилась тишина. А о чём, собственно, нам было говорить? Мы — незнакомые, чужие друг другу люди, столкнувшиеся не на студенческой вечеринке и не в ночном клубе, а в горящем городе, среди умирающих и раненных.

— Я — не источник, — голос Мика разорвал тишину. — Вампиры забрали Киру, она пробыла у них пол года. И когда появилась возможность её спасти, я незамедлительно сделал это.

— Я хочу, чтобы они сдохли, — прошипела Кира, шурша упаковкой солёной рыбы. — Властитель вселенной, как же они орали, ну прямо бальзам на душу. Вы бы видели, как Мика резал их живьём, прямо ножом по горлу, а потом в глаз, хрясь…

Кира, явно, бравировала, так, как при этих словах, девушку перекосило. Она отползла в угол, и там, скрываемая темнотой извергла всё, что успела съесть и выпить.

— Успокойся, Кирусь, — заворковал Мика, обнимая за плечи свою девушку и подавая ей платок, чтобы она смогла вытереть губы и подбородок. — Всё позади. Завтра мы проснёмся уже в другой стране, свободной, счастливой, безвампирной.

Я, невольно, позавидовала Кире. С ней был рядом её любимый, который мог поддержать в трудную минуту, обнять, прошептать ничего не значащие слова.

Мне же приходилось довольствоваться воспоминаниями, да и они, в свете произошедшего, казались далёкими, чужими, нереальными как сюжет давно прочитанной книги.

Ребята заговорили о своих планах на будущее, о том, как вернутся домой, о том, как было плохо тогда, и как чудесно будет сейчас.

У меня же не осталось ни сил, ни желания вести беседу. Хотелось уснуть, погрузиться в сон, как в тёплый пушистый мех, чтобы хоть на несколько мгновений уйти от декабрьского холода, лижущего мышцы и суставы, от чудовищных картин бойни, навязчиво встающих перед внутренним взором, от гнетущего ощущения краха.

Наверное, гипоталамус пытается защитить психику своего хозяина, потому и посылает наиболее яркие, добрые сновидения, давая организму отдохнуть и набраться сил. И вот, ты уже радуешься, смеёшься, обнимаешь любимых людей, считая сон реальностью, а страшную явь — дурным сном.

Во сне мы с Алриком валялись в густой душистой траве, среди пушистых жёлтых одуванчиков. Их мягкий сладковатый аромат ненавязчиво витал в прозрачном, утреннем воздухе. Рассветное солнце, нежное, ещё не набравшее силу, пронизывало насквозь клейкие, едва окрепшие листья берёз, зеленеющих неподалёку, сверкало золотистыми огоньками в дрожащих каплях росы.

— Ты больше не злишься? — спросила я, проводя пальцем по линиям огромной горячей ладони.

— Глупая, — улыбнулся Алрик, притягивая к себе, обвивая рукой мою талию, целуя волосы. — Я не могу на тебя долго злиться, просто не способен на это. Помни, Кристина, я всегда буду тебя любить, что бы ты не натворила. Никогда не забывай об этом!

Гудит рой неугомонных пчёл, небо чистое, лёгкое и высокое. И я невероятно, неприлично счастлива.

Меня разбудил громкий, нервный смех, на грани истерики. Контраст между сном и явью оказался столь разительным, что я в первые минуты своего пробуждения никак не могла сообразить, где нахожусь.

— Кишки! Кишки! Кишки!

Длинноногая блондинка в обугленной и ободранной в нескольких местах, серебристой шубке, с размазанным по лицу макияжем хихикала, то и дело повторяя это слово. Чтобы понять его значение мне понадобилось несколько секунд. Вместе с пониманием пробудились и картины вчерашней ночи. Я обречённо огляделась по сторонам.

Серые стены, заляпанный кровью и, уже засохшей блевотиной пол, пёстрая груда мусора в углу. Из узкого прямоугольника маленького оконца под потолком сочился, лениво размазываясь по стенам сероватый свет зимнего утра. Пахло талым снегом, кровью и кислятиной. Кошмар продолжался. Не желая верить в то, что это омерзительное холодное утро, среди незнакомых людей, этот гадкий вкус во рту и тревога, царапающая внутренности и есть реальность, я зажмурилась. Но голоса и запахи никуда не делись. Напротив. Они стали ещё навязчивее, ещё отвратительнее, и я поспешила вновь разлепить веки.

— Кишки! — хохотала Кира, уже начиная икать. — Такие красные, длинные. Ой, не могу! Вышла на улицу, чтобы нужду справить, а там они— родимые!

— Заткнись! — рявкнул Мика. — Что, кишков не видела?

— А ведь смешное слово, — Кира держась за живот, уселась на пол. — Ну, прямо как кишмиш.

— Ничего смешного, — буркнул Гавриков, яростно растирая помятое лицо. — Нам ведь сейчас на всё это смотреть. Не сидеть же здесь?

— Домой надо, — крякнул Мика, вставая и надевая капюшон шуршащей куртки. — Я пошёл.

Увидев, что Мика поднимается с пола, Кира закрыла рот, облизнула острым язычком остатки помады с губ и резво вскочила.

Выходить наружу было страшно, сидеть в подвале — гадко и глупо. По тому, мы с Гавриковым не сговариваясь, последовали за парочкой.

С болезненно— бледных небес сыпала колючая крупа, устилая всё вокруг ослепительно— белым саваном.

— Саван — это то, что сейчас нужно мертвецам, — вяло подумала я, глядя на след своего ботинка, отпечатавшегося на снегу.

В воздухе витал запах гари, мёрзлой развороченной земли и крови. Одинокое карканье вороны то и дело взрезало тишину, словно тупым ножом, да сухо, безжизненно колыхались голые деревья.

Не успели мы пройти и десяти шагов, как наткнулись на ковёр из безобразно-алых, огромных луж крови и раскинувших руки трупов.

— Люди, — тихо констатировал Мик, наступая сапогом в розовую кашу крови и снега.

Лица мертвецов были обожжены, из развороченных животов выпирали бордово— сизые петли кишечника. Снежинки равнодушно опускались на торчащую требуху и не таяли. Труппы лежали здесь уже давно и успели окоченеть.

Горло сжалось в рвотном спазме, но извергать оказалось нечего, кроме горькой тягучей слюны. А вот Киру и Гаврикова стошнило. Они извергали из себя содержимое желудка, прямо на поруганные человеческие тела. Мёртвые тела, которым безразлично, что с ними будет. Их засыплет снегом, и они останутся гнить до весны, если конечно, на запах падали не прельстятся вороны и своры бездомных собак.

Мы молча отправились дальше. Уродливые нагромождения почерневшего кирпича и покорёженного металла, обуглившиеся деревяшки, выдранные с корнем деревья и розовый, рыхлый, словно арбузная мякоть снег. А на нём, этом розовом снегу, в неестественных позах труппы людей и вампиров. Оторванные конечности, бурые внутренности, жёлтые обломки костей, торчащие из, начинающего подмерзать мяса.

С начала, улица по которой мы шли показалась мне незнакомой. Да я и не старалась глядеть по сторонам. Скрип наших шагов зловеще раздавался в морозной тишине, подобно похоронному маршу, заставляя леденеть сердце, покрывая спину холодными мурашками.

— Они — почти стихия. Разве воде, огню или ветру нужна карьера и, какие-то социальные связи?

Мне хотелось растянуть этот замечательный день, запечатлеть в памяти, законсервировать. Чтобы потом, в минуты тоски и отчаяния, открывать заветную баночку и пить маленькими глоточками это солнце, эту белозубую, весёлую, мальчишескую улыбку, вдыхать густой аромат яблок, ветра и травы. Я из за всех сил старалась наслаждаться и этим пронзительно— голубым небом, и позолоченными верхушками деревьев, и близостью Хальвара, здесь и сейчас, не думая о том, что будет завтра, не думая о возвращении домой. Но мысль о скорой встрече с отцом, стыд от того, что я делаю нечто неправильное, неприличное, что молодые студентки в гостях у преподавателя— мужчины — это пошло и грязно, продолжала маячить позади сознания бурым пятном. И с каждой минутой уходящего дня, оно становилось всё шире. И было обидно, до слёз, за себя, за свою идиотскую тревогу, за то, что дурацкими мыслями я порчу себе выходные.