Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 32)

Пирожное, посыпанное орехами, чашка кофе, жёлтый свет в здании кафетерия, отрывистая, возбуждённая речь, со стороны соседних столиков, полная весёлой злобы, запахи выпечки, скрежет кассового аппарата, душное тепло помещения. А потом, вновь мокрая, холодная, неприветливая улица и тягостные мысли.

— Надо сказать ему про амгру, про мой побег, про блуждания в лесу, — в который раз говорила я себе. — Он обязан меня выслушать.

Я мысленно говорила с Алриком, произносила пламенную речь, обвиняла, возмущалась, оправдывалась и просила прощения. Люди с удивлением поглядывали на странную девушку шлёпающую по лужам и шевелящую губами. Но мне это было безразлично.

Наконец, когда моя куртка промокла насквозь, пальцы рук покраснели, и неприятно захлюпало в носу, я решила, что нужно возвращаться на вампирскую половину, в наш с Алриком дом.

Войду решительно, брошу сумку на пол, избавлюсь от мокрой куртки и усядусь напротив печи, протянув ей ладони. И пусть орёт, пусть требует убираться ко всем чертям. Я не уйду, напротив, взгляну в его янтарные вампирские очи и поведу свой рассказ, неторопливо, спокойно и так тихо, чтобы заставить прислушаться.

Но, к моему разочарованию или облегчению, это уж с какой стороны посмотреть, дом оказался пуст. Я, чтобы больше не терзаться сомнениями и не повторять одни и те же слова, как безумный попугай, принялась за уборку. Потом, приготовила ужин, разложила на свои места вещи, что ещё утром я так торопливо покидала в сумку и взялась за подготовку к экзаменам. Зол на меня вампир или нет, нервничаю я, либо нахожусь в полной гармонии с собой, а сессию никто не отменял.

Буквы отплясывали сумасшедший гопак, не желая складываться в слова. Смысл прочитанного либо — ускользал, либо— искажался. И вот, я уже собираю с пола разбросанные кофточки, юбки, колготки и трусы.

— Что это? — спрашивает Дашка, указывая на голубой джемпер в моих руках.

— Это— желудок, — отвечаю я. И ткань превращается в скользкий кусок мяса, сизо— розовый, воняющий кислотой. Я бросаю его на пол и вижу, что вместо одежды на белоснежном ворсистом ковре лежат окровавленные внутренние органы, печень, почки, мочевой пузырь, и кости, жёлтые, в лохмотьях разодранных мышц.

— Так даже лучше, — грустно улыбается Дашка. — Давай всё это соберем и отнесём в институт.

И мы принимаемся за работу. Грудина, с прикрепленными к ней поломанными рёбрами, подвздошная кость, нижняя челюсть, теменная и затылочная. А в голове одна— единственная мысль, что пластиковых пакетов может не хватить, и как тогда мы всё это унесём?

Стук в дверь показался страшным, оглушительным, зловещим. Я подпрыгнула на месте, конспект шлёпнулся на пол. За окном уже разлилась густая декабрьская темнота. Дверь трясли с неимоверной силой, грозясь сорвать с петель. На дисплее моего мобильного высветилось «4:30».

— Это сколько же я спала? Алрик приходил? Где он сейчас? — мысли беспорядочно крутились в голове, пока я искала тапки, и приглаживала встопорщенные, после сна волосы. Но нежданные гости, видимо, слишком хотели проникнуть в дом, чтобы проявлять элементарные законы вежливости. Несколько глухих ударов чем-то тяжёлым, и дверь с треском разламывается, а в темноту комнат врываются неясные фигуры.

Свет карманного фонаря взрезал ночной мрак, заставляя зажмуриться.

— Человек! — каркнул мужской голос. — Обычная человеческая девчонка. Иди— ка, Вован, погляди, что там на верху!

На лестнице послышался стук тяжёлых ботинок. Чужеродный, неуместный здесь, в нашем доме, оплоте уюта, умиротворения и тишины.

— Что вам нужно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал резко и холодно.

— Ты, — прорычал мужик, хватая меня за шиворот и встряхивая, словно половик. — Где твой вампир? Отвечать!

Зелёный балахон, наглухо застёгнутый у самого подбородка, такая же зелёная кепка, маленькие, налитые кровью бегающие глазки, трёхдневная щетина, цвета дорожной пыли.

— Чисто! — гаркнул с лестнице тот, кого назвали Вованом. Свет фонаря выхватил поджарую фигуру, в таком же балахоне. Кепка сползла набекрень, от чего были видны курчавые чёрные волосы и большое розовое ухо.

Но в поле моего зрения попало и ещё одно лицо, знакомое, а в нынешних обстоятельствах, почти родное.

— Крыська! Ну не фига себе!

По голосу было ясно, что Костя рад меня видеть. Да, что там говорить, я тоже обрадовалась ему.

— Не пугайте девушку, — сказал он, обращаясь к своим товарищам. — Это — моя однокурсница, Крыся Алёшина!

— Хитрая, — усмехнулась какая-то девица. — Мы все на передовой, а она, в доме затаилась.

— Идём с нами, — в разговор вмешался долговязый парень с жидкими усиками над верхней губой. — Тут скоро будет очень жарко!

В подтверждение его слов, в окно ударился огромный огненный шар. Мы с девицей завизжали, мужчины нецензурно выругались. Осколки искрящимся дождём посыпались на пол.

— Отбиваются, заразы, — зло процедил бородатый и направился к выходу. Все остальные торопливо последовали за ним.

— Идём, Крысь, — Костя потянул меня за руку.

Я ошеломлённая, непонимающая, что происходит, позволила себя увести. Тем более, по дому ударил новый залп огня. Вновь летящие осколки. Холодный ветер ворвался в дом, трепля шторы, сбрасывая со стола бумажные листы.

Меня, словно острой спицей, пронзило ощущение потери. Откуда-то возникла твёрдая уверенность в том, что в этот дом я больше никогда не вернусь.

На улице было светло, как днём, шумно, как на рынке и страшно, будто на самом нижнем уровне ада.

Горели дома, обнажённые окровавленные тела корчились на снегу и орали от боли. Кругом сновали люди в зелёных балахонах с небольшими топориками в руках.

Пронзительно плакали дети, звали на помощь своих матерей. Женские голоса молили о пощаде, мужские— просто выли, протяжно, безысходно, обречённо.

Треск и грохот рушившихся домов. Рычание огненных шаров, шум, разрывающейся земли, крики раненых, летящих в бездну рванных, уродливых ям. Едкий запах гари и чего— то омерзительно— резкого в воздухе, солёный дух крови и мёрзлой земли.

Мы шли быстро, по команде бородатого падали на землю, если вдруг слышали характерный вой боевого шара. Вампиры не желали сдаваться без боя и по тому, делали всё, что могли, призывая на помощь стихию, страшными, полными горя, ненависти и страха голосами. Но, разумеется, силы были неравны.

Вампиры, уверенные в своём могуществе, в полной власти над людьми, и по тому беспечные, не ждали нападения, не готовились к войне. Они мирно спали в своих домах, когда люди ворвались на их половину города, распылили в воздухе багрог, а потом пошли по домам, чтобы убивать, парализованного, беспомощного врага.

— Пожалуйста! Не делайте этого! — кричала вампирская женщина, распластанная на снегу. Вырванные ушные раковины лежали неподалёку от неё, разрубленные на несколько частей руки и ноги пропитывали землю кровью. Вампирша умирала медленно и мучительно, чувствуя, как жизнь вытекает из неё.

— Какая визгливая сучка! — гоготал балахон, указывая товарищам на лежащее у их ног тело.

Сапог наступает женщине на грудь, но она кричит не от боли. Взгляд бедняжки направлен в ту сторону, где другой балахон, четвертует заживо мальчика. Тот кричит, зовёт мать.

— Жри! — рычит балахон, засовывая в рот вампирши маленькую детскую ручку. — Вкусно? То-то же!

От увиденного подкашиваются ноги, хочется упасть, закрыв глаза, уши и нос, чтобы не слышать, не видеть, не обонять! Вся, так долго сдерживаемая человеческая жестокость, вырвалась на свободу. Всё мерзостное и гадостное, что таилось в людях, нашло выход, и теперь гуляло, радовалось, распространяясь в упругом зимнем воздухе, подобно заразе.

Земля вздрагивает, рядом с нами открывает тёмный холодный рот бездна. Мы чудом не проваливаемся в неё, бежим дальше, уворачиваясь от огненных снарядов, проползая под стволами поваленных деревьев. Джинсы и куртка порваны в нескольких местах, на ладонях и коленях кровоточащие ссадины, глаза слезятся от дыма, от едкой багроговой взвеси, но это сейчас— ничего не значащие пустяки. Боюсь отстать от Кости и его товарищей. Остаться здесь одной — верная смерть. Я— самое слабое звено в этой компании. Парни сильнее и выносливее меня. Девицу, стоит ей споткнуться, подхватывают и ставят на ноги крепкие руки долговязого парня. Мне же никто не помогает. Я бегу, чувствуя, как колет в левом подреберье, как темнеет в глазах, как жжёт в лёгких от нехватки воздуха.

Ярко— фиолетовая светящаяся сеть шарит по небу в поисках жертвы. НО ей нужны не мы. Ею ловят вампиров. Какая же война без пленников? Без боевых трофеев? Вот только можно ли это подлое ночное нападение на ничего не подозревающих, спящих обезоруженных и обездвиженных назвать войной? Это бойня, безумная, жестокая.

— Сдохните, кровососы! — раздаётся кругом.

От воплей, надрывного детского плача сжимается сердце, в животе скручивается омерзительный узел, ноги наливаются свинцовой тяжестью, но надо двигаться вперёд, иначе— смерть.

Глаза мечутся в поисках Алрика, но не находят его.

— Он сам тебя найдёт, если будет нужно. А пока, спасай свою шкуру, — шепчет гиена, и я легко соглашаюсь с ней. Уж слишком страшно на вампирской половине.

Наконец, мы очутились в более или менее спокойном переулке. Дома в нём смотрели на улицу разбитыми глазницами окон, из земли торчали корни, выдранных деревьев, шныряло несколько балахонов, подсвечивая себе фонариками. Скорее всего, в этом переулке перебили всех, и делать здесь было больше нечего, ну, если только, мародерствовать, чем и занимались сейчас мужчины в балахонах.