Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 26)

Красная от мороза рожа с маленькими выпученными глазками приблизилась к моему лицу настолько, что я уловила запах гнилого лука из раззявленного рта.

Долговязые пацаны заржали, даже не заржали, а завыли. Гадкий, не предвещающий ничего хорошего, смех.

Я умоляюще посмотрела на девчонок, но им было не до меня. И Юлька, и Дашка, и Светка, тоже моя однокурсница, кокетничали с парнями, среди которых красовался и фотограф.

Нашу группку отвели в один из домов, где нас встретила сгорбленная старуха с лицом, похожим на гнилую капусту.

— Входите, снег у порога сбивайте, а то в избе лужи оставите, — шамкала она, вытирая морщинистые руки о толстый махровый халат неопределённого цвета.

В доме пахло дохлыми мышами, гречкой и старостью. Маленькие окошки запотели от духоты. Воздух в избе был так тяжёл, что, казалось, его можно резать ножом на ломти.

Старуха, шаркая и бормоча себе под нос, словно ведьма, проводила нас в маленькую комнатушку, а долговязых дураков повела дальше.

Две железные кровати, как в больнице с казенными высокими спинками, ковёр, выеденный молью, на стене, комод из горбылей и такой же тяжеловесный шкаф— вот и всё убранство комнаты.

Молчание между мной и Региной затянулось до неприличие и стало почти осязаемым. Ни я, ни она не знали о чём говорить друг с другом, мало того испытывали взаимную неприязнь.

— Всего три дня, — уговаривала я себя. — А потом — город, институт, Алрик. Всё вернётся на свои места.

— За эти три дня может произойти что угодно, — вздыхала гиена. — Ты— самая настоящая дура. Какого чёрта ты здесь делаешь?

Теперь я и сама не понимала, зачем приехала, что толкнуло меня сесть в этот треклятый автобус.

А темнота за окном густела, становясь похожей на сливовый кисель. Чужая комната, чужая деваха, лежащая на соседней кровати, тусклая лампочка, льющая с потолка унылый болезненный свет.

— И что дальше? — не выдержала я молчания. Меня разрывали два противоречивых желания, подружиться с соседкой, ведь не молчать же в самом деле, и отправить её куда-нибудь подальше, чтобы не напрягала своими брезгливыми взглядами, независимым видом и шмыгающим носом.

Деваха вздохнула, повернулась на своём ложе и нехотя ответила:

— В дом культуры пойдём на собрание. Совсем что ли дура, ничего не помнишь?

Я и впрямь не запомнила про клуб. Да, во время поездки Игнат что-то такое говорил, но я упустила его слова мимо ушей, не до того было.

Вновь замолчали. Регина уткнулась в журнал, мне же пришлось довольствоваться разглядыванием узора на выцветшем ковре. Ну не идиотка ли я, отправиться в дорогу без личных вещей? Ни сменной одежды, ни зубной щётки, ни книжки, чтобы почитать.

— Есть идите! — раздался голос старухи, скрипучий, словно ржавые пружины.

Деваха тут же соскочила с места и бросилась к двери, я последовала за ней, хотя есть мне совершенно не хотелось. Напротив, мысль о еде вызывала тошноту.

Достав телефон и убедившись, что в этой деревушке связи нет, я вновь сунула его в сумку.

— Не ловит тут, — кинула мне через плечо Регина. — Специально здесь решили дела делать, чтобы никто не смог доложить.

В лицо бросилась краска, словно кожу опалили кипятком. А ведь я, действительно, была готова доложить, предать товарищей— революционеров. Позвонила бы Алрику, попросила за мной прилететь, и всех бы выдала.

От вида тарелок, до краёв наполненных гречневой кашей резко замутило. Зато деваха и пацаны набросились на еду с такой жадностью, словно их не кормили неделями.

— Бухнуть бы, — с набитым ртом произнёс тот, что в чёрном спортивном костюме. — Надо узнать, может бабка наша самогоном промышляет?

— Может и промышляет, — хмуро проговорил второй пацан в таком же костюме, но синем. — Только слышал, что Игнат сказал?

— Ага, — вмешалась Регина. — Сдохнуть что ли хочешь? Вот, как вернёмся в город, так и бухнём.

После ужина мы отправились в клуб. И Регина, и пацаны шли так быстро, что я едва поспевала за ними на своих высоких каблуках. Лай собак усилился.

Из дворов соседних домов выходили люди и присоединялись к нам, весёлые, нервные, опьянённые собственной смелостью.

Наконец появилась и Дашка. Такая же взбудораженная, с безумным огоньком в глазах. Она возбуждённо о чём-то рассказывала, жестикулировала и была полностью довольна жизнью. Лишь я ощущала некую неправильность во всём происходящем, словно кучка расшалившихся детей решила развести огонь в комнате, в аккурат посреди ковра, не думая ни о последствиях, ни о собственной безопасности.

Я подошла ближе к подруге, но тут же поняла, насколько её тяготит моё присутствие. Нет, Дашка не прогнала меня и даже не окатила презрительным взглядом. Она всего лишь не обратила на меня внимания, продолжая болтать со Светкой и Юлькой. Девчонки обсуждали хозяина дома, в который их поселили, умилялись хозяйским двухлетним сынишкой, восхищались собакой, планировали попариться в бане. Я остро, до слёз, почувствовала себя лишней.

— У каждого свой путь, — поучала гиена менторским голосом. — Какого лешего тебя понесло на чужую дорогу? К чему тебе чужие идеи?

А мы всё шли и шли, вдоль домиков с горящими окошками, вдоль фонарных столбов, вдоль заборов. Под ногами скрипел снег, мороз покусывал щёки.

В актовом зале местного дома культуры приятно пахло пылью, дерматиновыми сидениями и тем неповторимым запахом всех залов, где есть сцена. Меня тут же перехватили фотограф и гримёрша, усадили на стул. Гримёрша ловко заплела мне косички, вплетя в них розовую ленту, нанесла грим. Фотограф сделал несколько снимков, требуя от меня то улыбнуться, то скорчиться в скорбной гримасе.

— Отлично! — цокал языком он, после каждого щелчка фотоаппарата. — То, что надо!

Наконец, мне позволили уйти, и я затаилась на галёрке.

Игнат, с ловкостью обезьяны, запрыгнул на сцену. Его фигура на фоне зелёного пыльного занавеса показалась ещё внушительнее.

— Так! — гаркнул он, заставляя умолкнуть шепотки, смешки и шуршание пакетов.

Я огляделась. Кроме пассажиров автобуса в зале собрались и местные. Угрюмые мужики в ватниках, пропахших навозом, женщины с детишками, старухи в цветастых платках и валенках.

— Сегодня мы на пороге великой битвы! — ноздри Игната раздувались, нижняя губа оттопыривалась, а пальцы сжимали красную папочку, словно это была не папка, а оружие, с помощью которого, он и собирался бить врага. — В этих ящиках— оружие! Оружие против вампиров, против кровожадных монстров, против жестоких поработителей!

Люди сидящие в зале восторженно завыли, зааплодировали. Даже дети, подражая взрослым, захлопали в ладоши.

— Три года все революционные ячейки трудились ради этого дня. Добывали багрог и амгру, разбрасывали листовки, призывая народ поднять головы и восстать. И вот этот день настал. У нас есть баллоны с багроговым газом, есть амгра и есть серебро. Нас много и мы готовы к борьбе!

Вновь гром аплодисментов, радостный вой и свист. И Дашка, и Юлька визжали, как безумные.

— А сейчас, Алевтина Афанасьевна— врач местной больницы, начнёт процедуру введения антивампирской сыворотки, сделанной на основе амгры. Вампир, отведавший крови привитого человека, теряет способность к магии, становится беспомощным. Именно так мы сможем ослабить врага и войти в его дом, чтобы уничтожить.

— Урра! — заорало сразу несколько глоток. У меня же мороз пробежал по коже.

И если листовки, болтовню в гараже можно было посчитать глупой шалостью зажравшихся детишек, пожелавших устроить праздник непослушания, то сейчас готовилось убийство, уничтожение народа. Потому, что этот народ иной, более сильный, более древний, более мудрый.

— Багроговый газ парализует врага, амгра превратит в жалких, беспомощных тварей, лишённых магии и покрывающихся уродливыми волдырями, а серебряные топоры и ножи будут кромсать их плоть, не позволяя ранам затягиваться. Вампиры умрут страшной, мучительной смертью. Они будут мучиться, орать от боли, глядя, как рядом так же умирает их выродок. Отомстим за своих детей, невест, друзей, братьев и сестёр!

— Отомстим! — подхватила толпа.

— А сейчас, — Игнат махнул рукой, призвав к себе круглую тётку в помятом халате с металлическим чемоданчиком в руке. — Каждый, кого я назову, должен будет подойти к Алевтине Афанасьевне.

На сцену вынесли стол и две колченогих табуретки. Следом, пыхтя и отдуваясь, взобралась и сама врачиха. Её глаза, словно два пистолетных дула пробежались по лицам сидящих в зале людей. Два подбородка хищно подёргивались, в ожидании жертвы.

— Богданова! — выкрикнул Игнат.

Юлька резво выпорхнула, словно только и ждала, когда назовут её фамилию. Все мы наблюдали, как жирная Алевтина, с показной ленивостью и невозмутимостью, набирает в шприц сизую жидкость, как обрабатывает кожу спиртом, как вводит иглу в Юлькину вену. Девушка морщится, прикусывает нижнюю губу, но терпит. Взгляд её полон решимости. Наконец, Юльку отпускают, и биатлонист вызывает следующего.

Вот укололи Светку, незнакомого мужика, Регину, Дашку. С сияющими улыбками победителей, гордые и уже почти свободные люди возвращались на своё место, любовно поглядывая на красный пузырёк, оставшийся после укола.

Моя фамилия прозвучала резко, подобно грому в погожий денёк. Я затаилась, в надежде, что среди множества лиц, за широкими спинами, меня не будет видно. Ведь могла же я не явиться на собрание.