Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 28)

Вновь спасительное забытьё. Теперь оно коричневое, плотное и тяжёлое, словно драповое пальто. Я проваливаюсь в него, как в рыхлую глину.

Морозное ослепительное солнце бьёт в окно, окрашивая стены и потолок в нежно— розовый. Меня опять рвёт желчью в таз, и я вновь, обессиленная и жалкая валюсь на кровать. Со двора доносятся весёлые крики, среди которых я различаю голос Юльки. Она задорно, беззаботно смеётся. Правильно, чего ей не смеяться, если сбывается её мечта — избавиться от вампиров. Дверь в комнату открывается, и входит Дашка.

— Как ты? — спрашивает она, прикрывая нос платком.

— Воды, — хриплю я.

Подруга выходит, но быстро возвращается с гранённым стаканом в трясущейся руке.

Жадно пью. Каждый глоток придаёт сил, и мир уже не кажется столь ужасным. Об очередном приступе думать не хочется, хотя страх вновь подбирается. Гоню ненужные мысли, стараюсь сосредоточиться на глотании.

— Никто не знал, что у тебя возникнет такая реакция на амгру, — произносит Дашка сухим, надтреснутым голосом. — На твоём месте мог бы оказаться кто угодно, и я, и Юлька, и даже сам Игнат. Но наша цель стоит этих жертв.

Слова, слова, много ненужных, пустых, чужих слов.

— Ты сама так думаешь, или Игнат научил? — спрашиваю, допивая последние капли.

— Игнат— наш лидер! Он знает, что делает, — отрезала подруга, забирая у меня стакан.

— И тебе это нравится? — усмешка получается не злой, как мне того хочется, а кривой и скорбной. — Ему плевать, сдохну я или нет. Ему плевать вообще, сколько человек помрёт или выживет. Главное— власть, которую он получит. Ты хочешь жить в таком обществе, где люди — всего лишь винтики в огромной машине? И если один из этих винтиков сломается, погнётся, его выкидывают, ведь он— мусор? И решать судьбу винтиков будешь не ты, а Игнат, нахрапистый, жестокий, циничный.

— Кто-то должен быть главным, кто-то должен быть жестоким, во имя дела, во имя всеобщего блага. Может, Игнат и сам не рад выполнять эту миссию, нести эту ношу? И вместо того, чтобы обвинять его, попробовала бы понять.

— Понять? — хриплый смех режет мне горло, вылетает наружу шипастыми шарами. — Вот когда начнётся очередной приступ, и твой Игнат, наконец, решится закопать меня в леске, я обязательно постараюсь его понять, пожалеть.

— Опять ты о себе, — вздыхает Дашка, и открывает дверь, чтобы выйти. — Мы на пороге великих свершений, и пострадать за дело, за свободу человечества — честь.

На этой пафосной волне подруга покинула комнату. А я вновь провалилась в прошлое.

— Забирать энергию умеют все вампиры, независимо от того, какой стихии они принадлежат, — сказал мне Алрик, гладя серого пса со смешными коричневыми ушами. — Ведь мы пьём не только кровь, помимо этого, мы питаемся энергиями, людей и друг друга.

— А зачем мне это? — засмеялась я. — Я же не вампир.

— Знания лишними не бывают, — жёстко ответил Алрик, но бесенята в золотых глазах смеялись.

— Может, и кровь научишь пить?

Учить этот вампир любил, и если не учил, то заставлял повторять пройденное. Я же, как и любой нормальный студент, не слишком то жаждала дополнительных занятий, тем более в выходной день, тем более тогда, когда погода зовёт к морю. Да и стоило лететь на острова, чтобы вновь учиться, учиться и ещё раз учиться?

— Если посчитаю нужным, то да.

Порой, Алрик становился просто невыносимым. И легче было выполнить его требования, чем переубедить в обратном.

Ничего не подозревающий пёс лежал в траве, подставив шкуру солнечным лучам, совершенно не обращая внимания на пестрых бабочек, порхающих у самого его носа. Ветер игриво колыхал высокую траву, мягкими прикосновениями скользил по просоленной от моря коже. Бордовые ягоды черешни блестели на солнце, и я брала одну ягоду за другой, наслаждаясь, кисло— сладким вкусом.

— Ты где его взял? — спросила я, кивая на собаку.

— Сам пришёл, — ответил вампир. — Он знает, где можно поживиться вкусным мясом, да?

Рука Алрика потрепала пса по голове, тот довольно рыкнул и ткнулся в ладонь своим мокрым чёрным носом.

— Это пёс моей соседки, вернее, её источника, — пояснил Алрик. — Но сегодня, он послужит нам наглядным пособием. Я учил вашу группу работать с энергией пациентов. Мы перенаправляли её, видоизменяли, делились своей. Но сегодня, мы будем учиться, не отдавать, а брать. Положи руки на спину собаки, почувствуй тепло его шкуры.

Собачья шерсть была жёсткой. Я гладила пса, ощущая, как ладони покалывает от приятного тепла, излучаемого телом.

— Почувствовала? — спросил вампир. — А теперь, попробуй направить на себя эти потоки. Не старайся забрать всё, лишь малую часть. Мы же не хотим огорчить источника моей соседки? Повторяй за мной, но тихо и поверхностно, чтобы не навредить животному.

Алрик издал мычаще— воющий звук, я повторила. Получилось протяжно и немного жутко. Но от собаки к ладоням устремились потоки чего— то горячего, мощного. В глазах вспыхнуло голубоватым цветком, и я повалилась на траву.

— Зачем ты тратишь время на её обучение? — услышала я приятный, мелодичный женский голос. — Отдай мне девочку, и я найду ей гораздо лучшее применение.

— Вот наглость, — усмехнулся Алрик, гладя меня по волосам. Горячая рука дарила спокойствие, умиротворение. И мне, нежащейся в потоках удовольствия, открывать глаза не хотелось. — Она— мой источник, с какой это радости я должен его отдавать тебе?

— Ты всегда был эгоистом, Алрик, — вздохнула женщина, и вздох её напомнил шелест травы, пригибаемой ветром. — Я думаю обо всём нашем народе…

— Нет, — отрезал мой вампир. — И довольно об этом.

— Понятно, — в голосе женщины послышалась грусть. — Мне тоже её не хватает. Но к чему гоняться за призраками прошлого, мой мальчик…

— Я ненавижу, когда мне лезут в душу, а тем более пытаются жалеть, — Алрик начинал злиться, но рука на моём лбу продолжала оставаться такой же ласковой.

Приоткрыв один глаз, я увидела женщину в светло— зелёном, лёгком, струящемся платье. Длинные чёрные блестящие волосы каскадом спускались по плечам, глубокие карие глаза смотрели внимательно и как-то грустно.

— Не претворяйся, — весело подмигнула мне незнакомка. — Ты уже пришла в себя, в отличии от моего пёсика.

— Простите, — пробормотала я, приподнимаясь. Пёс лежал на траве, безжизненно раскинув лапы и казался мёртвым.

— Ничего страшного, — ответила кареглазка. — Восстановлю, и пёсик будет, как новенький. До встречи, дорогая Кристина. Клянусь землёй прародительницей, мы ещё увидимся!

С этими словами, вампирша подхватила на руки пса и, взмахнув полупрозрачными юбками, устремилась в небо.

Наверное, я уснула и надолго, так как в окно смотрела синева наступающего вечера. В избе оживлённо разговаривали, смеялись. Регина о чём-то рассказывала, а несколько голосов пытались вмешаться в её рассказ. Среди общего гвалта я различила голос Юльки. Никому до меня не было дела. Ненужная, жалкая, на обоссаных простынях, с тазом, наполненным рвотой я одиноко лежала в узкой комнатушке. И ведь никому не пришло в голову справиться о моём самочувствии, хочу ли я пить или есть? Великая миссия— вот что важно для них.

Теперь боль подбиралась вкрадчиво, от чего становилось ещё страшнее. Пока эфемерная, еле уловимая, она растекалась по организму, давая понять всем органам и системам, что от неё не уйти, не избавиться, что ей больше некуда торопиться. Но кроме боли, я почувствовала ещё кое— что. Ко мне двигался источник энергии, чистой, первозданной, незамутнённой дурными мыслями и страстями. Эта была просто жизнь, такая, какая есть, какую её создала природа. Сгусток живительной энергии шёл, чтобы отдать, поделиться. И я возьму, столько, сколько потребуется.

— Вот, оказывается, как у них происходит, — мелькнуло на краю сознания, когда мне на грудь прыгнул мохнатый кот и утробно замурчал. — Жажда, застилающая глаза, затмевающая разум. Чёрт! Эдак я и кровь пить начну.

Но ради того, чтобы прогнать боль и слабость, я была готова на всё и даже большее. По тому, я благодарно принимала дар кота, который в вечерних сумерках, заливших до краёв комнату, казался синим.

Всё происходило так же, как и тогда с собакой. Мои ладони скользили по мягкой шерсти кота, и я ощущала покалывание, с начала слабое, потом сильнее. Потоки света и тепла, потоки спокойствия и звериной беспечности. Больше не существовало затхлой комнатушки, голосов за стеной, вечерней зимней тревожной сини. Был солнечный луг, жёлтые пушистые одуванчики и гудящие майские жуки. Были полевые мыши, копошащиеся в траве, и было ощущение свободы, безумное и пьянящее.

— Остановись! — кричит гиена. — Ты взяла достаточно!

Окрик воображаемого питомца вернул меня в реальность, пропахшую рвотой, потом и моими нечистотами. От ощущения силы, возникшей в моём организме, от радости и гордости за себя, за то, что у меня получилось, хотелось петь и кружиться. Но делать этого, я, разумеется, не стала. Напротив, лежала тихо— тихо, дабы не привлечь внимания товарищей— революционеров и ждала, пока Игнат объявит отбой. На кровати, обессиленный, еле дышащий лежал кот. Я провела рукой по его шёрстке, неслышно прося прощения.

Юлька возбуждённо рассказывала студенческие байки, пару раз упомянув Хальвара. Дашка, Светка и ещё несколько однокурсников поддерживали её громким смехом. Потом революционная ячейка во главе с Игнатом затянула песню, дерзкую, залихватскую. В ней пелось о свободе человека, о войне и о том, как враг будет бежать от славных воинов, в мокрых штанах, опозоренный и униженный.