Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 27)

— Твоя наивность просто бесит, — усмехнулась гиена, когда я пригнулась, прячась от бегающих глазок Игната. — Не увидит он, заметят другие.

Так и вышло. Бабка, что сидела рядом со мной, источая густой дух прогорклого масла и щей, завопила:

— Тут она, тут, миленький! Робеет, прячется.

Всё, нашли. Вскакиваю с места, стараясь протиснуться к выходу. Люди, думая, что пропускают меня к сцене, не задерживают, предоставляют возможность пройти. До выхода остаётся несколько шагов, а там— улица, чёрная и морозная, пахнущая баней. Добегу до трассы, здесь не так далеко, поймаю попутку, и в город. Вот она — спасительная дверь. Шаг, ещё шаг. Хватаюсь за дверную ручку. Она, противно — тёплая, липкая, обтёртая множеством пальцев. Не успеваю. Чьи-то руки хватают меня за талию, тянут назад.

— Куда намылилась? — спрашивает мужик.

Оборачиваюсь, вижу его усики болотного цвета, в которых застряли табачные крошки, вздутые лиловые мешки под глазами, чую крепкий спиртной дух.

— Нет! — отчаянно кричу я, хватаясь за ручку, словно за спасательный круг. — Я не хочу. Вы не имеете права меня заставлять!

Знаю, что моё сопротивление будет подавлено, что никому не интересно, чего я хочу, а чего нет. Напротив, им легче разорвать меня на куски, чем с миром отпустить. Но, несмотря на это, продолжаю кричать и вырываться, даже тогда, когда меня волокут на сцену, распластывают на полу, и вкалывают в вену амгру. Тело тут же становится неподвижным, во рту разливается омерзительный аммиачный вкус, горло сжимается в спазме, перед глазами вращаются чёрные колёса с жёлтыми спицами.

— Что за херня? — удивлённо произносит чей-то незнакомый голос. — Помирает что— ли?

— Унесите! — командует Игнат, и это слово ярко-голубой молнией болезненно вспыхивает. От затылка по позвоночнику бежит боль электрическим разрядом. Моё тело содрогается, мышцы натягиваются струной, грозясь лопнуть. Я выгибаюсь, упираясь пятками о дерево сцены, голова запрокидывается к потолку. Мне в глаза светят холодные люминесцентные лампы. Боль, адская, неукротимая. Она гудит во мне, бежит по венам раскалённой лавой, царапает в горле тысячей кошачьих лап, сдавливает кости прессом, тянет мышцы и сухожилья, выворачивает суставы.

— Скорую! Вызовите скорую! — кричит Дашка. Её встревоженное лицо склоняется надо мной, В глазах ужас, губы перекошены.

— Ты сдурела?! — ревёт Игнат. — Да мы же спалимся!

— Этого следовало ожидать, — заявляет фотограф. — Жертвы в нашем деле неизбежны.

— Помогите ей! Видите, моей подруге плохо! — не унимается Дашка. — Алевтина Афанасьевна, вы же медик!

— Ничего нельзя сделать, — отвечает Алевтина, и дрожь в голосе выдаёт её испуг. — Вакцина плохо изучена, не апробировалась на людях. Её введение— риск для каждого из нас.

Сквозь плотное марево боли пробивается мысль, что всем этим людям будет проще закопать меня заживо в лесопосадке или задушить. Им не нужны проблемы, никто не станет вызывать подмогу из города. В конце концов, что значит моя жизнь по сравнению с великой революцией.

Кричу, или мне только кажется, что кричу. Ведь горло сжимается в спазме, а воздух становится колючим и густым. Таким густым, что застревает волосатым комком, липнет к слизистой ворсинками.

Несколько рук подхватывает моё тело, и я обречённо понимаю, что это— конец.

Мутные воды забытья смыкаются надо мной, когда меня вносят в избу тёти Нюры. Я благодарна им, я готова вечно крутиться в водовороте унылой мути, в серости спасительного ничто, лишь бы не возвращаться к боли. Но ничто жестоко, оно подбрасывает меня вверх, расходится, светлеет, и вот, я уже в комнатушке на железной кровати. Внутренности сжимаются в болезненном спазме, и содержимое желудка вырывается наружу неукротимым фонтаном. Кем-то предусмотрительно подставленный таз, тут же наполняется жёлтой желчью. Во рту горечь, по телу разливается слабость. Но лучше так.

Валюсь на мокрую от пота подушку, хочется пить, но позвать кого— нибудь сил совершенно не остаётся.

Сердце сжимает холодная лапища страха. По коже бегут противные мурашки. Волна ужаса накрывает, затмевает тусклый свет лампочки. Я боюсь нового приступа боли, боюсь неизвестности, боюсь поверить в то, что всё позади. Я точно знаю, что эта сизая гадость продолжает находится в моей крови, отравляя внутренние органы, заставляя нервную систему сходить с ума.

По лицу бегут слёзы беспомощности, безысходности. Запах смерти витает в комнате. Короткая передышка, но я не могу насладиться ею, так как, откуда— то точно знаю, что боль вернётся.

Жалея себя, утыкаюсь в подушку. Темнота немного успокоила. Память услужливо подсунула воспоминание об одном из наших с Алриком уроков.

— Сосредоточься, — наставлял вампир, подавая мне фиолетовый газовый шарфик. — Не спеши, почувствуй тепло человеческого тела, исходящее от ткани.

Полуденное солнце золотит верхушки гор, оглушительно пахнет травой и мёдом. Трещат неугомонные цикады, и учиться совсем не хочется. Хочется растянуться на траве, запрокинуть лицо к ослепительно— голубому, без единого облачка небу, и пить этот удивительный, волшебный воздух. А лучше, схватить яркие шлёпанцы и полотенце, нахлобучить соломенную шляпу и спуститься к морю. И пусть оно гладит кожу мягкими солёными волнами, пусть кричат чайки и шуршит потревоженная галька на берегу.

— Ну, Алрик, — капризно ною я. — Может, потом, вечером. Такой день классный, а ты меня работать заставляешь.

— Работать? — ехидно усмехается вампир. Рысьи глаза прищурены, губы поджаты. — До работы тебе, моя милая, ещё ой как далеко. Мы пока только учимся.

— Тем более, — я бросаю шарфик на траву и скрещиваю руки на груди. — У меня выходной. Все мои однокурсники отдыхают, а я, как проклятая…

— Ты— не проклятая, ты— одаренная, — Алрик садится рядом со мной на траву, обнимает, укладывает мою голову себе на плечо. — Давай так, одно задание — и идём к морю. Согласна?

Я целую своего учителя в щёку, и урок продолжается.

— Итак, я говорил вам на лекциях о потоках энергии. Живые существа обмениваются ими, часть её оставляют на предметах быта, одежде, постельном белье, украшениях, мебели. Потому, порой, нам так непросто расстаться с какой— либо вещью, ведь на ней мы оставили часть себя. Пользуясь своим даром, ты можешь понять состояние человека, которому принадлежала эта вещь.

От шарфа веет тоской, безнадёгой и усталостью. Несмотря на новизну предмета, мне чудится дух тлена, старости. Глаза видят простой кусочек ткани, но кожа ладоней ощущает груз прожитых лет, словно ткань была пропитана потом больного человека и слезами.

— Хозяйка шарфа— пожилая женщина, склонная к депрессиям, — начинаю я. — Страдает мигренью, заболеванием сердечно— сосудистой системы.

— Да, — соглашается вампир. — Так оно и есть. Эта женщина очень несчастна.

— И с кого ты снял наглядное пособие?

Алрик ложится на спину, подставляя лицо лучам солнца. Сейчас он, как никогда напоминает огромного рыжего кота. Моя рука тянется, чтобы погладить его по шелковистым медным волосам. Вампир перехватывает мою руку, подносит к губам, целует в раскрытую ладонь.

— Вот теперь, когда в очередной раз решишь сбежать с лекций по фармакологии, вспомни об этом шарфе.

— Так эта вещь принадлежит Софье Ивановне?

Я ложусь рядом, так же глядя в небо. Сегодня безветренно. Солнце пронизывает золотыми нитями каждую травинку, каждый лепесток цветка. Жужжат пчёлы, по телу растекается полуденная лень.

— Да, ей, — вампир наматывает прядь моих волос на палец, затем отпускает, касается мочки уха. — Но ты не смогла прочесть ещё кое — что — чувство вины. Софья считает себя виноватой за то, что не может заинтересовать студентов. И, когда вы всей группой сбежали, она не стала писать жалобу и требовать наказания для вас. Не по тому, что тупая и старая, как считаете вы, а по тому, что винит себя.

Боль возвращается резко, словно хищный зверь. Рвётся в клочья картинка, созданная памятью. В голове грохочут барабаны, множество мелких, но острых зубов вонзаются в мясо, внутри скручивается огромный питон и сдавливает, сдавливает. Из горла вырывается сип, зову на помощь, сама не зная кого.

— Не вопи! — шипит Регина обозлённой змеёй. — По твоей вине, сучка, по деревне ползут слухи, что амгра вредна не только для вампиров, но и для людей.

— В городе ей помогут, — слышу голос Дашки. Он приближается, становится громче. — Мы не можем её оставить так. Пожалуйста, Игнат.

— Слушай, — Игнат почти рычит. — Ты хочешь загубить всё дело, ради спасения подружки? Мы не в песочнице играем, девочка. Это— война, а на войне люди умирают. Любое великое дело требует жертв.

Люди. Их много, они занимают всё пространство комнаты. Раздражённые лица, перекошенные рты, гневные слова. Я слышу всё, каждое слово, но с трудом улавливаю смысл.

— Долго не протянет, — равнодушно кидает фотограф. — К следующему вечеру помрёт.

— А может сами, чтоб не мучалась, — предлагает кто-то из товарищей— революционеров.

— Посмотрим, — отвечает Игнат, почёсывая бритый затылок. — Если чё, вон в леске зароем.

Гигантская мясорубка крутит и вертит, рвёт, ломает и перемалывает. Воспалённое, изнурённое болью сознание ждёт помощи, ищет хоть малую кроху сочувствия. Но, словно в дурном сне, людей много, они рядом, но помочь никто не спешит. Даже Дашка, плачет, умоляет вызвать врача, но держится на расстоянии. Даже в плену всеобъемлющей боли, понимаю, что я ей отвратительна. Потная, хрипящая, воняющая рвотой и собственной мочой. Да, в момент очередного приступа мочевой пузырь меня подвёл.