Альбина Шагапова – Огненное сердце вампира (страница 18)

— Не льстите себе, Хальвар, — чуть слышно шепчут мои губы. — Я даже и не думала…

Как же хочется ответить нечто остроумное, колкое, ставящее на место. Чтобы вампир удивился, почувствовал себя неловко. Но ничего подобного в голову не приходит.

Скорей бы очутится рядом с Дашкой, в салоне трамвая. Там светло, тепло и сухо, там мягкие сидения. Я расскажу ей всё— всё, и она пожалеет, как всегда жалела.

— Вот и славно, — улыбается вампир. — Меня радует то, что твои чувства ко мне — всего лишь детская влюблённость. Клянусь пламенем, я не хочу тебя убивать, Кристина. А жизнь со мной, как и с любым другим вампиром — это смерть, медленная, красивая, но смерть. Живи, девочка моя, встречайся с мальчиками, выходи замуж, рожай детей.

— Ох, и балда ты, — смеётся в трубку Дашка. — Нашла в кого влюбиться, в вампира! Чем тебя человеческие парни не устраивают?

Вздыхаю, соглашаюсь с подругой. В комнате темно. Дом напротив напоминает рождественскую ёлку. Горят разноцветные окошки, словно огоньки гирлянд, и от того пятиэтажка кажется нарядной. По потолку скользят отражения фар, то жёлтые, то красные. Я лежу на своей кровати, слушаю Дашкин голос, радуясь наказанию, что придумал мне отец. После разговора с вампиром, отец вошёл ко мне в комнату и сказал, что объявляет мне бойкот. Несколькими годами раньше, я бы извелась от чувства вины, ходила бы за родителям, словно собака, вымаливая прощение и оправдываясь. Но сейчас мне его молчание было даже на руку. Никто не заставлял меня сидеть за учебниками, не подбирал одежду на завтрашний день, не устраивал допросов, на тему, где я была и почему так долго. Да, глажка одежды выходила не совсем удачно, еда получалась то недоваренной, то подгоревшей. Но это была свобода, пусть временная, но всё же.

— С папенькой не помирилась? — спрашивает подруга. — Всё молчите.

— Ага, — весело отвечаю я. — И это, скажу я тебе, круто! Только бы он не догадался, что я от его наказания кайфую.

— Скоро догадается, — мрачно обещает Дашка. — Хвостом за ним не ходишь, слёзы в подушку не льёшь, готовить учишься. Может тебе для вида похныкать там, прощения попросить, чтобы он ничего не заподозрил.

— Тьфу, дура! — хохочу я. — Нашла что предложить! Мне тут другое в голову пришло. Знаешь, хочу от него съехать, пока он молчит. Слышала, Машку с параллельной группы вампир вчера забрал, место в общаге освободилось. Вот думаю туда заселиться что— ли?

— Ух, ты! Класс! Только поторопись, Крыська. А то, знаешь ли, в большой семье клювом не щёлкают.

Через пару минут, подруга говорит, что ей нужно помочь матери и вешает трубку. Я вновь остаюсь одна, и чувствуя это, накатывает тоска, тягучая, вязкая, мутная, под стать сегодняшней погоде. Желудок напоминает о себе характерным урчанием. Но идти на кухню, чистить картошку, варить или жарить её не хочется. Вновь она будет выскакивать из пальцев во время чистки, подгорит, распространяя противный запах, оставит на дне кастрюли чёрную кляксу, которую придётся отскребать. А на диванчике, положив ногу на ногу, шевеля жирными пальцами босой ступни, будет сидеть отец, наблюдая за моими действиями с видом сытого крокодила.

В углу мерцает огненный пёсик— подарок Хальвара, заключённый в стеклянный шар. Хватаю шар и в сердцах швыряю его в противоположный угол комнаты, падаю на кровать, накрываю голову подушкой и реву.

Глава 8

Очнулась я резко, от настойчивого шёпота гиены:

— Проснись! Немедленно проснись!

Ощущение неминуемой беды висело в воздухе плотной завесой, в темноте комнаты таилась опасность. Я, оторвавшись от подушки, закрутила головой, вглядываясь во мрак, не в силах сообразить, откуда исходит опасность, где угроза? Ядовито— зелёные цифры электронного будильника тьму не рассеивали, и лишь придавали ей ещё более зловещий вид. Ровно три часа ночи! Именно в это время происходит самое страшное с человеком. Время торжества болезни над здоровьем, смерти над жизнью, безумия над разумом. Но что же, всё— таки меня выдернула из сна? От чего так колотится сердце, а в животе скручивается тугой узел?

А всё так чудесно складывалась. Моё заявление по поводу заселения в общежитие, приняли сразу, и спустя три дня, я уже была счастливой обладательницей ключей от комнаты под номером 221. Не теряя времени, я тут же бросилась домой, чтобы собрать сумку. Брать решила только самое необходимое. И этого самого необходимого у меня набралась целая спортивная сумка и небольшой рюкзак. Учебники и одежда, постельное бельё и предметы личной гигиены, обувь зимняя, летняя и демисезонная. Я уезжала из этого места навсегда и возвращаться не собиралась. Следующее утро должно было изменить мою жизнь, изменить меня саму. Но, злой рок, вероятно, распорядился по иному.

— Кристина, — голос родителя раздался со стороны двери. — Решила оставить своего отца, неблагодарная тварь!

Пары выдыхаемого алкоголя, стойко повисли в воздухе. Тошнотворно, гадко!

— Вещички собрала, — продолжал папаша, теперь в свете будильника, я могла видеть его массивную фигуру. — А ведь всё это — куплено на мои деньги. Твоего здесь, доченька, ничего нет.

Он пьяно захихикал, за тем икнул.

По венам растёкся ужас, в горле пересохло, а голова стала абсолютно пустой и тяжелой. Я с полной ясностью поняла, что рядом со мной смерть, и что она неизбежна. Моей жизни остались считанные минуты.

— Лежи, доченька, — ласково пропел папаша, подбираясь ближе. На лезвии топора, что держал он в руках, отразился зелёный свет.

— Я сделаю всё правильно, Кристина, не бойся. Ведь не даром я — хирург. Только тише, прошу тебя. А если будешь хорошо себя вести, то получишь обезболивающий укольчик.

Шаг, ещё один и ещё. Отец приближался с топором в одной руке, и шприцом в другой.

— Чего расселась! — визжала в голове, обезумевшая от страха гиена. — У него заняты обе руки, он пьян! Давай, швырни в него чем— нибудь тяжёлым и беги!

— Я не дам тебе уйти, доченька, — продолжал петь отец. — Да, практикующим врачом тебе не быть, безногих врачей не бывает…

Смех отца, густой и тяжёлый сливался с темнотой. Безумный взгляд, безумная улыбка, отвратительный запах перегара. Сколько же надо выпить, чтобы так вонять?

— Но зато, ты сможешь писать научные работы, статьи в журналы. Здорово я придумал, доченька?

— Дурра! — бесновалась в моей голове гиена. — Он отрубит тебе ноги! Какого хрена ты сидишь? Чего ждёшь? Обосралась при виде пьяного придурка? А ну давай, поднимай свою тощую задницу, и в бой!

Я вскочила, протянула руку к прикроватной тумбочке и схватила то, что первое попалось под руку — будильник.

— Непослушный ребёнок, — засмеялся отец. — Я научу тебя уважать своего папочку.

Будильник полетел в отца и тут же с грохотом упал, не достигнув своей цели. Зато стало и вовсе темно.

— Идиотка! — надрывалась моя животина. — Подушку надо было кидать!

— Ты допрыгалась, Кристина! — рыкнул отец, став ещё ближе. — Вернись на место сейчас же!

Мои руки хватают подушку и швыряют в сторону, где раздаётся голос. Понимаю, что нужно добраться до двери, а там— коридор и выход в подъезд. Мой метательный снаряд ударяется о грудь отца и мягко шлёпается на пол.

Шарю в темноте в поисках оружия. Теперь в моих руках книга, тяжёлая, в крепком дорогом переплёте. Учебник анатомии — то, что надо, для борьбы с пьяными мужиками!

Отец надвигается, тесня меня к стене. Это плохо, очень плохо. Там, у стены нет ничего, чем можно было бы воспользоваться и от двери далеко.

— Всего лишь большеберцовая кость, Кристина и коленные чашечки, будь умницей, — уговаривает папаша.

Книга летит вперёд. Отец вскрикивает, роняя шприц. И это его приводит в ярость окончательно.

— Шлюха! — рычит он, бросаясь вперёд и валя меня с ног. — Ты хочешь уйти от меня, чтобы трахаться с сосунками? Ну, уж нет! Ты принадлежишь мне, Кристина. И если ты этого до сих пор не поняла, я преподам тебе урок.

— Помогите! — ору я, что есть мочи, одновременно стараясь выбраться из под грузного тела. — Убивают!

И тут же запоздало приходит мысль, что на «Помогите», люди обычно не откликаются. Кому нужны чужие проблемы? Огромная отцовская ручища хватает меня за чёлку, поднимая голову, и с силой бьёт об пол. Прикусываю язык. Во рту солёный вкус моей собственной крови, перед глазами разноцветные, вращающиеся спирали, в черепной коробке пронзительный комариный писк.

Зловонное дыхание, капли слюны, падающие мне на лицо. Эластичный бинт обвивает запястья и удерживает их над головой. Такой же бинт обхватывает лодыжки. Лежу на полу, в аккурат под резными ножками стола.

— Сейчас, — бормочет отец. — Тут, на полу даже удобнее.

Он встаёт на ноги, я слышу звук его удаляющихся шагов. За тем щёлкает выключатель, и в комнате становится светло.

Я вижу только верхнюю часть шкафа, кусок скатерти, болтающейся перед моим лицом и жёлтый круг лампы. Всё кружится, голос отца доносится, как из бочки.

— Ну, вот и всё, — отец склоняется надо мной, расставив ноги по ширене плеч. Толстые пальцы— сардельки крепко обхватывают древко, на лезвии топора блестит жёлтый свет лампы.

— Папа, не надо, — прошу я. А слёзы текут, по щекам, по виску, попадая в ушные раковины. — Остановись, папа! Я никуда не уйду. Я останусь с тобой. Папочка, я хочу остаться с тобой. Я люблю тебя, папочка!