Альбина Счастливая – Теорема Рыбалко. Уравнение со смертью (страница 3)
– Олеся, милая, – вздохнула она, накладывая себе гору салата. – Шок-то прошел? Видела ведь, как она… – Она кивнула в сторону пустого места, которое символизировало отсутствующую хозяйку поминок.
– Видела, Тетя Глаша, – кивнула Олеся. – И не верю, что это случайность.
Тетя Глаша причмокнула, оглянулась по сторонам, наклонилась к Олесе.
– И я не верю, душечка. Людка хоть и стерва была первой степени, но смерти-то своей как огня боялась! Самоубийство? Фигушки! Она ж за квартиру свою держалась как за святыню! И за кота. Барсик-то где? Пропал бедный… – Она покачала головой. – А насчет случайности… перила-то старые, да. Но кто ж ее толкал-то, а? – Ее глаза метнули искорку любопытства.
– Мужчину видела, – прошептала Олеся Федоровна. – Силуэт.
– Мужчину! – Тетя Глаша аж привскочила. – Ну, понятное дело! У нее ж этих мужчин… – Она многозначительно пошевелила бровями. – То один зайдет, то другой… Не всегда приличные. Долги, говорила, собирает. Или компромат. Она ж бухгалтером работала, в «Эдельвейсе» этом… Знаешь, у Лениной площади контора? Там, грит, такое творится… Темное дело. Она ж всех боялась! И с подрядчиками нашими с ТСЖ грызлась – деньги, грит, распилили на капремонте крыши! Кричала на весь подъезд!
Олесины математические мозги зафиксировали переменные: Работа ("Эдельвейс"), Долги/Компромат, ТСЖ, Подрядчики, Подозрительные мужчины. Исходные данные начали появляться.
– Кто эти мужчины, Тетя Глаша? – спросила она, стараясь звучать просто любопытно, а не как следователь.
– Ой, милая, кто их разберет? – Она махнула рукой. – То один – видный такой, в дорогом пальто, на черной иномарке. То другой – попроще, угрюмый, как кирпич. Дядя Коля, наш алкаш, вот он ее терпеть не мог! Она ж его выселить грозилась! Долги за квартиру у него космические! Он тут вчера, как узнал, что она скончалась, так чуть ли не плясал! «Шапокляк проклятая, грит, доигралась!» – Тетя Глаша понизила голос до шепота. – А еще… эта блондинка. Красотка. На «Мерседесе» белом. Приезжала к ней. Разок видела – так Людка с ней на лестнице орала, как резаная! «Отдай, сука, что положено!» – что-то такое. Наследство, наверное. У Людки-то квартира хорошая, в центре почти…
Еще переменные: Дядя Коля (Алкоголик, Долги), Блондинка на "Мерседесе" (Наследство?), Черная иномарка (Кто?), Угрюмый мужчина (Кто?). Уравнение обрастало неизвестными.
В этот момент к нашему столику подвалил сам Дядя Коля. От него несло дешевым портвейном и немытой одеждой. Глаза мутные, но злые.
– Рыбалко! – бухнул он, тыча в меня грязным пальцем. – Ты там чего полиции набрехала? Про какого-то мужика? Не было никакого мужика! Сама свалилась, старая карга! На радость всем! Особенно мне! – Он громко икнул. – Теперь, грит, квартиру не отберут? Ха! Теперь точно не отберут!
Его агрессия была слишком прямой, слишком нарочитой. Как плохо сыгранная роль. Олеся встала.
– Дядя Коля, вам бы протрезветь, – холодно сказала она. – И поменьше радоваться чужой смерти. Это неприлично.
– А ты поменьше языком чеши! – он злобно буркнул и пошатнулся прочь, к столу с водкой.
Тетя Глаша покачала головой:
– Ну и нервы у человека… Совсем крышу снесло от безысходности.
– Или от чего-то еще, – тихо добавила Олеся, глядя ему вслед.
Поминки длились еще час. Олеся слушала, наблюдала, запоминала лица. Анна Петровна, которая боялась моего взгляда. Валерий с капающего балкона, слишком уж настаивавший на версии самоубийства. Дядя Коля с его злобной радостью. Коллеги из «Эдельвейса», сидевшие мрачнее тучи и быстро сбежавшие после первой рюмки. И все эти шепотки, многозначительные взгляды.
Фальшь висела в воздухе гуще, чем запах холодца. Никто не горевал. Каждый был занят собой, сплетнями и едой. Смерть соседки стала лишь поводом для собрания. Как родительское собрание в конце четверти – неприятно, но отбыть надо.
Когда Олеся наконец выбралась на улицу, вечерело. Воздух стал чуть прохладнее, но все еще пыльным. Она глубоко вдохнула, пытаясь выгнать из легких запах поминальных гвоздик и майонеза.
«Ну что ж, Олеся Федоровна, – подумала она, направляясь к своему дому. – Первые данные собраны. Хоть и не систематизированы. Плот вероятности распределился на несколько ключевых фигур: Дядя Коля (мотив – долги, угрозы выселения), загадочные мужчины из "Эдельвейса" (мотив – компромат?), блондинка на "Мерседесе" (мотив – наследство?), подрядчики ТСЖ (мотив – разоблачение махинаций?). И все это на фоне общего недовольства соседей и профессиональной вредности Людмилы Семеновны».
Дом стоял темный. Окно квартиры Голубевой на пятом этаже зияло черной дырой. Балкон с погнутыми перилами выглядел зловеще. Олеся остановилась, глядя на него.
«Самоубийство? Несчастный случай? – Мысленно повторила она слова Петренко. – Не верю. Функция правды здесь имеет явный разрыв. И я найду его. Методом исключения, перебором, аналитикой. Чем я, собственно, и занимаюсь на уроках».
Она зашла в подъезд. На лестнице пахло привычной сыростью и… свежей краской? На стене возле почтовых ящиков кто-то неуклюже закрасил какую-то надпись. Слишком поспешно. Она пригляделась. Под тонким слоем белил угадывались контуры букв: «С…ка…» Остальное было замазано.
«Любила тебя, Людмила Семеновна, не только я, – с горькой иронией подумала Олеся Федоровна. – Кто-то постарался стереть последнее "приветствие" в твой адрес».
Поднимаясь к себе на третий этаж, она услышала тихое мяуканье. У двери квартиры Голубевой сидел Барсик. Тот самый рыжий кот. Грязный, тощий, жалобно смотревший голодными глазами.
– Барсик? – позвала она тихо. – Где же ты пропадал?
Кот подозрительно посмотрел на Олесю, фыркнул и юркнул в щель под дверью в квартиру напротив – к Марье Ивановне. Та самая, которая отвела глаза.
«Интересно, – зафиксировал ее внутренний детектив. – Кот жив. И явно прятался у Марьи Ивановны. Почему она молчит? Что она боится сказать? Или… увидела?»
Олеся открыла свою дверь. В квартире было тихо, пусто и как-то очень одиноко. Но чувство бессильной злости сменилось другим – целеустремленностью. Как перед сложной олимпиадной задачей. Страшно? Да. Но и азартно.
Первым делом – чай. Крепкий, с лимоном. Потом – найти старую тетрадь для черновиков. И начать строить свою систему уравнений. С множеством неизвестных и одной главной целью – найти Х, убийцу.
«Ну, господин Силуэт, – мысленно обратилась Олеся к тому, кто стоял в темном проеме балкона. – Начинаем решать вашу задачку. И поверьте, я довожу решения до конца. Даже самые сложные. Особенно те, которые кто-то пытается списать как "несчастный случай"».
Она достала пачку «Юбилейного». Печенье – лучший катализатор мыслительного процесса. И первая запись в новой тетради: "Теорема Рыбалко. Доказательство убийства Людмилы Семеновны Голубевой. Начало: 25 июля 2025 г."
Глава 4
Утро после поминок. Солнце, как назло, светило с каким-то особенно наглым оптимизмом, заливая хрущевку светом, который только подчеркивал пыль на полках и хаос в мыслях. Олеся сидела за кухонным столом, потягивая третью чашку крепкого чая (лимон кончился, но принцип сохранения бодрости никто не отменял). Перед ней лежала та самая тетрадь для черновиков, теперь гордо именуемая: «Дело Голубевой Л.С. Теорема Рыбалко».
На первой странице красовался список:
Дядя Коля (Николай Петрович Сомов): Алкоголик. Долги за ЖКУ. Угрозы выселения. Агрессия + радость от смерти.
«Эдельвейс» (Контора на Ленина): Место работы. Темные дела (по словам Т. Глаши). Компромат? Долги? Загадочные мужчины в дорогих/простых авто.
ТСЖ + Подрядчики: Люд. Сем. грозилась вскрыть махинации с капремонтом крыши.
Блондинка на «Мерседесе» (Алина?): Конфликт из-за наследства? («Отдай, сука, что положено!»).
Марья Ивановна (соседка напротив): Наблюдательная. Боится. Скрывает кота.
Прочие соседи (Анна Петр., Валерий и т.д.): Общее недовольство. Но мотив для убийства? Слабый.
Список внушал. Как сложная система уравнений с десятком переменных. С чего начать? Метод исключения? Перебора? Наблюдения?
«Олеся Федоровна, – строго сказала она себе, – ты же учитель. Начни с опроса. Собирай данные». Но опрашивать соседей в лоб после вчерашних поминок – верный способ нарваться на стену молчания или откровенную ложь. Нужен другой подход. Менее прямой. Более… математичный.
Первой на очереди была работа – «Эдельвейс». Источник потенциальных врагов и компромата. Как туда попасть? Олеся не родственница, не следователь. Просто «сочувствующая коллега»? Звучало глупо.
И тут меня осенило. Гениально и просто, как теорема Пифагора. Родительница!
В лицее учатся дети пол-Зареченска. Кто-то из них ДОЛЖЕН иметь родителя, работающего в «Эдельвейсе»! Нужно лишь вспомнить… Олеся Федоровна схватила свой школьный планшет, открыла электронный журнал. Листала списки классов, проклиная конфиденциальность данных. ФИО родителей… Где-то оно должно быть!