Альбина Счастливая – Теорема Рыбалко. Уравнение со смертью (страница 2)
Семеныч заинтересованно крякнул:
– Ого! Так прямо и толкнул? Нарочно?
– Нарочно! – почти выкрикнула Олеся Федоровна. – Это был явный толчок! Умышленный! Он стоял… вот так! – Она неловко изобразила выброшенную вперед руку.
Петренко записал что-то в блокнот. Медленно. Буква за буквой.
– Силуэт. В дверях. Лица не разглядели, естественно?
– Естественно! – огрызнулась Олеся. – Он был в квартире, в темноте! Но силуэт – ясный! Мужской! И толчок – ясный!
– Может, они просто спорили, он размахнулся, не рассчитал… – предположил Семеныч с видом человека, пытающегося примирить непримиримое. – Бабушка наша, Людка, она ведь ого-го! Заведется – сама любого могла толкнуть!
– Она не «сама упала» и не «толкнула в ответ»! – зашипела учительница, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы злости. – Ее вытолкнули за пределы балкона! С пятого этажа! Это не «не рассчитал»! Это убийство!
Петренко вздохнул, как учитель, выслушивающий бредовый ответ у доски.
– Гражданка Рыбалко… Олеся Федоровна, да? – Он глянул на мои документы, которые я машинально достала. – Учительница математики… Стрессовая ситуация. Солнце палит. Вы несете тяжелые пакеты. Глаза могли подвести. Мозг дорисовывает страшное. Банальная бытовая трагедия. Пожилая женщина, балкон старый, перила ржавые… Перевесилась за бельем, перила не выдержали. Или… – Он многозначительно посмотрел на окна пятого этажа. – Или решила свести счеты с жизнью. Одинокая, характер тяжелый… Такое бывает.
Олесю Федоровну затрясло. От возмущения. От беспомощности.
– Свести счеты?! Да Людмила Семеновна жизнь любила больше всего на свете! Чужую – особенно под микроскопом! И перила были целые! До этого толчка! Я слышала, как они погнулись, когда он ее в них втолкнул! И я видела человека! Силуэт! Толчок!
– Силуэт, – повторил Петренко, ставя в блокноте точку. – Ни роста, ни телосложения конкретного, ни одежды. Просто «мужской силуэт». И ваши слова против… ну, против законов физики и статистики бытовых несчастных случаев. – Он закрыл блокнот. – Мы, конечно, все проверим. Поговорим с соседями, осмотрим квартиру. Но вам, Олеся Федоровна, я бы советовал успокоиться. Выпейте валерьянки. Отдохните. Стресс – страшная штука. Может и не такое привидеться.
Он повернулся к Семенычу.
– Семен Игнатьич, организуйте оцепление, поговорите с очевидцами во дворе. Кто что видел, слышал
Семеныч послушно закивал:
– Будет сделано, капитан! Людей распугали уже, но кто-то да видел…
Петренко кивнул Олесе, уже отстраненно:
– Спасибо за звонок. Вам помощь медицинская не нужна? В шоке не находитесь?
Она только отрицательно мотнула головой. Слова застряли комом в горле. Помощь? Ей было нужно, чтобы они поверили! Чтобы начали искать!
Они двинулись к подъезду. Петренко, не глядя под ноги, наступил прямо в лужу разлитого молока. Белый след остался на его начищенном ботинке. Он даже не заметил. Семеныч поспешил за ним.
Олеся осталась стоять у стены. Солнце пекло затылок. Запах пыли, разлитого молока, йогурта и чего-то другого, тяжелого, медного… Запах крови. Он висел в воздухе. Тонкой, невидимой пленкой.
«Стресс. Жара. Показалось». Эти слова звенели в ушах, смешиваясь с сиреной другой подъезжающей машины. «Бытовая трагедия. Самоубийство». У них уже было готовое решение. Удобное. Не требующее лишних телодвижений. Как стандартная формула.
Она посмотрела на синюю ткань, накрывавшую Людмилу Семеновну. На раздавленный клубничный йогурт. На белесый след от молока на асфальте – след, который уже впитывался в раскаленную пыль.
И почувствовала не страх. Не жалость даже. А жгучую, математически точную несправедливость.
Они не поверили. Они не будут искать. Система уравнений, которую они составили, имела удобное, простое решение: «Ноль». Ноль подозреваемых. Ноль поиска. Ноль правды.
Но она-то знала. Она видела Х. Неизвестное в уравнении этой смерти. И это неизвестное сейчас, наверное, вытирает пот со лба где-то в темноте той квартиры. Или спокойно идет по улице. Считая, что сошло.
«Ой, всё, Рыбалко, – прошипела она себе под нос, вытирая ладонью предательски навернувшуюся слезу злости. – Ну и система у наших правоохранителей. Дискриминант явно отрицательный – решений нет. Ну что ж…»
Она нагнулась, подобрала свои пакеты. Гречка и печенье уцелели. Вино тоже. Молоко и йогурты – каюк. Как и спокойному лету.
«…значит, придется решать задачу самостоятельно. Методом подбора. Или методом от противного. Летние каникулы, говорите? Отлично. Учитель математики к вашим услугам, господин Х. Начинаем вычислять».
Олеся посмотрела на зарешеченное окно балкона пятого этажа. Там, в темноте, остался ответ. И она его найдет. Пусть даже Петренко считает ее истеричкой на жаре.
Первым делом – убрать эту дрожь в коленках. И купить новое молоко. Расследование – оно тоже требует сил.
Глава 3
Похороны Людмилы Семеновны Голубевой были событием. Не скорбным, нет. Скорее, обязательным ритуалом в календаре микрорайона. Как субботник или собрание ТСЖ. Народу собралось прилично – весь подъезд, представители других домов двора, пара коллег из ее конторы (с каменными лицами, явно отбывающими повинность). Даже участковый Семеныч маячил у входа в зал траурных церемоний, степенный и официальный, как памятник бдительности.
Олеся Федоровна Рыбалко стояла чуть в стороне, чувствуя себя посторонней на чужом спектакле. На ней было единственное черное платье – строгое, учительское, купленное когда-то для похорон бабушки. Оно слегка жало под мышками, напоминая, что жизнь – это не только производные, но и неудобные константы. В руках она мяла платок, не столько от горя, сколько от нервного напряжения и все еще не остывшей злости на Петренко. Его не было видно. Видимо, «несчастный случай» не требовал его присутствия на гражданских поминках.
Воздух в зале был густым от запаха дешевых гвоздик, пыли и… сплетен. Они висели, как невидимый угарный газ, которым все дышали, делая вид, что скорбят.
– А я ей говорила, Людка, не лезь ты на этот балкон! Старое все, шаткое! – вздыхала Анна Петровна с первого этажа, поправляя капроновую шляпку с потускневшим цветком. Ее голос был громким, рассчитанным на аудиторию.
– Ну да, ну да, – поддакивал кто-то. – И характер был… огонь. Сама виновата, наверное, споткнулась.
– Одинокая совсем была, – вставила слово тощая женщина в синем костюме (соседка через два подъезда, Марина, вечно сующая нос не в свои дела). – Дети? Нет. Муж давно помер. Только кот. А где кот-то? Барсик? Пропал, наверное, бедолага…
– Наверное, самоубийство, – авторитетно заявил мужчина в мятом пиджаке (Валерий, сосед сверху, тот самый, с кем Людмила вечно ругалась из-за капающего балкона). – Нервы, депрессия. Всем же известно.
Олесю передернуло. «Сама виновата». «Самоубийство». Это было повсюду. Как заданная Петренко аксиома, которую все приняли без доказательств. Никто не говорил об убийстве. Никто не вспоминал о том мужском силуэте. Это было словно табу. Неудобная правда, которую предпочли замять под ковер из банальностей и фальшивых вздохов.
Она ловила взгляды. Быстрый, испуганный взгляд старушки Марьи Ивановны (она жила напротив Голубевой). Она что-то бормотала себе под нос, крепко сжимая потрепанный ридикюль. Когда наши глаза встретились, она резко отвела взгляд, будто обожглась.
Семеныч, проходя мимо, кивнул с дежурным сочувствием:
– Держитесь, Олеся Федоровна. Тяжело терять соседей, пусть и таких… колючих.
– Вы что-нибудь узнали? – спросила она тихо, надеясь хоть на искру профессионализма. – Про мужчину? Про ссору?
Он смущенно потер переносицу:
– Да кто ж его видел-то, этого мужчину? Только вы. А соседи… ну, кто-то слышал крики, ругань. Но кто, с кем – не понятно. Квартиру осмотрели – все вроде нормально. Ни следов борьбы, ничего. Балкон… ну да, перила погнуты, старые. Петренко прав – могла и сама навалиться. Жалко, конечно… – Он развел руками, всем видом показывая, что тема закрыта.
Олесино раздражение начало закипать, как молоко на плите. «Ничего». «Сама». «Жалко». Формула лжи и равнодушия.
Потом была процессия на кладбище. Жара, пыль, тягучие речи у могилы. Олеся стояла, глядя на гроб, и вместо скорби чувствовала лишь леденящее недоумение. Людмила Семеновна, эта вечная заноза в заднице всего подъезда, эта коллекционерка чужих секретов, лежала здесь из-за того, что кому-то очень мешала. А все вокруг делали вид, что это просто печальная случайность. Как неправильно решенная задача.
На поминки в кафе «Рассвет» Олеся пошла скорее из чувства долга и… исследовательского интереса. Там было еще невыносимее. Столы ломились от салатов «Оливье» и «Мимоза», селедки под шубой и холодца. Запах майонеза смешивался с духами и потом. Говорили громко, ели с аппетитом. Трагедия уже перешла в разряд фонового шума.
Олеся уселась за столик в углу, рядом с Тетей Глашей – подъездной уборщицей. Тетя Глаша – ходячая энциклопедия дома. Маленькая, юркая, с глазами-бусинками, которые видели ВСЕ. И, что важно, умели молчать. Но сейчас, под воздействием пары стопок «траурной» водки и всеобщей развязанности, ее язык слегка разболтался.