Альбина Счастливая – Теорема Рыбалко. Уравнение со смертью (страница 1)
Теорема Рыбалко. Уравнение со смертью
Глава 1
Каникулы. Слово-то какое… В теории – свобода, отдых, безмятежность. На практике, когда тебе тридцать два, ты учитель математики в лицее им. Лобачевского в славном (читай: сонном) городке Зареченске, а все планы на лето свелись к борьбе с пылью в хрущевке и перечитыванию детективов Агаты Кристи (потому что новых хороших не пишут, а плохие – как нерешаемая система уравнений), каникулы приобретают отчетливый привкус стагнации. Пыльной, вязкой, июльской. Производная ее жизни явно стремилась к нулю.
Олеся Федоровна Рыбалко тащила из «Магнита» два увесистых пакета. В одном – стратегический запас печенья «Юбилейное» и гречка (основа выживания). В другом – молоко, йогурты (иллюзия здорового образа жизни) и бутылка дешевого вина (суровая реальность вечера пятницы). Солнце пекло немилосердно, асфальт под ногами плавился, отдавая волнами тепла. Воздух колыхался, искажая очертания девятиэтажек. Где-то орали дети, гоняя мяч, где-то истошно лаяла собака. Запахи – коктейль из раскаленного асфальта, пыли, чьего-то пережарившегося шашлыка и сладковатого душка перезревшей черемухи из палисадника. Стандартное уравнение летнего Зареченска: Жара + Пыль + Бытовуха = Лето.
«Ой, всё! – мысленно выругалась Олеся Федоровна, перекладывая пакеты из руки в руку. – Еще и лифта нет». Мотивация двигаться дальше стремилась к абсолютному нулю быстрее, чем скорость свободного падения. Хотелось бросить все, сесть тут же на раскаленную лавочку и зарыдать от бессмысленности бытия. Или выпить этот йогурт. Сразу. Но образ учителя математики, пусть и на каникулах, обязывал. Хотя бы дойти до подъезда.
Она уже почти поравнялась со своим домом – типовой пятиэтажкой цвета выцветшей охры. Взгляд автоматически скользнул вверх, к окнам. На пятом этаже, в квартире прямо над ней, обитала Людмила Семеновна Голубева. Местная Шапокляк в миниатюре. Бухгалтерша (вечно ворчала про работу, значит, еще не на пенсии), вдова, профессиональная сплетница и архивариус всех соседских грехов. Ее балкон был личным барометром настроения дома: если там торчала фигура в халате и бигуди – жди скандала из-за мусора, парковки или пропавшего кота Барсика.
И сейчас на балконе что-то происходило. Шторы на двери в квартиру дергались, как в лихорадке. Слышались приглушенные, но явно взвинченные голоса. Писклявый, визгливый – это Людмила Семеновна. И низкий, мужской – гневный, отрывистый. «Опять кого-то донимает», – подумала Олеся без особого интереса, лишь бы не ее. Олеся и так была на ножах с ней после того случая с якобы неправильно выброшенными старыми конспектами (а они были черновиками новой олимпиадной задачи!).
Олеся сделала еще пару шагов к подъезду, уворачиваясь от вылетевшего из-за угла на велике пацана. Голоса сверху вдруг резко затихли. «Ну, слава богу», – облегченно вздохнула она про себя. Только рука потянулась к железной двери подъезда…
Раздался оглушительный ГРОХОТ! Что-то тяжелое ударилось о балконные перила сверху. Металл звякнул, жалобно прогнувшись. Олеся инстинктивно отпрянула от двери, запрокинула голову.
И увидела. Увидела на все сто процентов зрением, подкорректированным годами проверки контрольных на внимательность.
Людмила Семеновна Голубева. В своем ярком, цветочном, домашнем платье. Она не падала. Ее вытолкнули. Сильный, резкий толчок в спину. Ее фигура на миг зависла в воздухе над разрушенными перилами, руки беспомощно взметнулись вверх. Ее лицо, обращенное назад, к балкону, было искажено не страхом, а чистейшей яростью и шоком. Она успела что-то крикнуть. Одно слово. Короткое, отрывистое. Может, имя? Может, ругательство? Шум улицы заглушил его.
И я увидела Его. В проеме распахнутой балконной двери, на фоне темноты квартиры. Мужской силуэт. Высокий, широкоплечий. Он замер на секунду, будто ошеломленный содеянным. Или оценивающий результат? Его лицо было в тени. Но поза… Поза была четкой: одна рука все еще была выброшена вперед, в жест толчка.
Время замедлилось. Мозг, привыкший к формулам и доказательствам, отказался обрабатывать информацию. Ошибка вычисления? Галлюцинация от жары?
Потом был звук. Тот самый, который врежется в память навсегда. Не громкий удар. Не звон. Что-то тяжелое, глухое, влажное. Как огромный спелый арбуз, шлепнувшийся с высоты на асфальт. «Хлюп», – пронеслось в голове, абсурдно и леденяще.
Олеся Федоровна замерла. Мир сузился до точки на асфальте у подъезда. До того места, куда рухнуло яркое цветочное пятно. До нарастающего гула – сначала тишина, потом недоуменный гул голосов, потом чей-то пронзительный, истеричный вопль: «Человек упал!!!»
Пакеты выскользнули из онемевших рук. Молоко хлюпнуло, разливаясь белой лужей по серому асфальту. Йогурты покатились под машину.
– Нет… – выдохнула Олеся, не веря глазам. – Не может быть…
Но тело знало. Знало, что разум отказывался принять. Олеся стояла, вжавшись спиной в горячую стену подъезда, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди и присоединится к той белой луже на асфальте.
Людмила Семеновна Голубева. Больше не смотрела в чужие окна. Она смотрела в небо. Невидящими глазами. А вокруг нее уже сбегались люди. Кто-то крестился, кто-то звонил в телефон, кто-то просто стоял с открытым ртом.
Жара вдруг стала ледяной. Каникулы закончились. Только что. Вместо скуки – чистый, неразбавленный ужас. И она видела Его. Того, кто стоял в дверях балкона. Того, кто толкнул. Силуэт. На пятом этаже. Над ее головой.
– Ой, всё… – прошептали пересохшие губы. – Олеся Федоровна, похоже, ваши летние каникулы только что приобрели очень специфический вектор… направленный прямиком в самое пекло.
Рука сама полезла в карман шорт за телефоном. 112. Система координат реальности треснула. И производная ее жизни резко рванула вверх. К хаосу. Теперь надо было вызывать полицию. И пытаться объяснить капитану Очевидности, что это был не несчастный случай и не самоубийство. Что она видела убийцу. Видела сам момент.
Вот только кто ей поверит? Учительнице математики, которая тащит пакеты из «Магнита» и от жары чуть не падает в обморок? В нашем сонном Зареченске, где самое страшное ЧП – это подожженная урна хулиганами?
«Ну, Рыбалко, – подумала Олеся, с трудом набирая дрожащими пальцами злосчастные цифры и глядя на разлитое молоко и тело соседки. – Похоже, твоя теорема о спокойном лете только что была не просто опровергнута. Ее доказали от противного. Со страшной, кровавой очевидностью». И этот аргумент лежал теперь прямо перед подъездом.
Глава 2
Сирена. Такая дурацкая, пронзительная, как скрежет мела по доске в тишине класса. Она впивалась в виски, сливаясь с гулом в ушах от собственного шока. Олеся стояла, прислонившись к раскаленной стене подъезда, и смотрела, как синяя «мигалка» полицейской машины окрашивает жуткую сцену передо мной в сюрреалистичные цвета. Людмилу Семеновну уже накрыли какой-то тканью – синей, казенной. Белое пятно мелькнуло – скорая. Но врачи лишь развели руками, поговорили с полицейскими и стали собирать свои сумки. Опоздали. Навсегда.
Пакеты лежали рядом, как жалкие памятники рухнувшей рутине. Молоко образовало белую, уже подсохшую по краям лужу. Один йогурт кто-то нечаянно раздавил сапогом – розовая клубничная жижа смешалась с пылью. «Символ дня», – мелькнула абсурдная мысль. Розовый хаос на сером фоне.
Из машины вылезли двое. Первый – капитан, судя по погонам. Мужчина лет сорока пяти, с лицом, на котором усталость боролась с привычным скепсисом. Выглядел он так, будто видел все виды человеческой глупости и подлости и давно перестал этому удивляться. Второй – помоложе, лейтенант. Плотный, с добродушным, слегка простоватым лицом. Участковый, наверное. Знакомый всей округе. Семеныч, кажется?
Они направились к телу, перекинулись парой слов с врачом, потом капитан окинул взглядом собравшихся зевак. Взгляд его скользнул по учительнице, задержался на разлитом молоке и раздавленном йогурте, и в его глазах мелькнуло что-то вроде: «Вот идиотка, надо же было так растеряться». Олеся почувствовала, как по щекам ползет жар. Не от жары. От унижения и злости. Она не растерялась! Она видела!
– Кто вызывал? – спросил капитан, голос глухой, без эмоций. Как будто спрашивал про последний автобус.
Олеся подняла дрожащую руку.
– Я. Олеся Федоровна Рыбалко. Соседка снизу. Я… я видела.
Капитан (на бирке «Петренко») подошел ко мне, лейтенант Семеныч – следом, добродушно-любопытный.
– Видела что, гражданка? Как она падала? – Петренко достал блокнот.
Олеся сделала глубокий вдох, пытаясь собрать мысли в кучу. Они рассыпались, как шарики от подшипника по наклонной плоскости.
– Нет. То есть да, падение я видела. Но… ее не упала. Ее вытолкнули. С балкона. Я видела человека. Который толкнул.
Петренко поднял бровь. Скепсис на его лице стал ощутимым, как запах пыли после дождя.
– Вытолкнули? Вы уверены? Может, вам показалось? Жара, стресс… – Он махнул рукой в сторону солнца, словно оно было главным свидетелем обвинения.
– Нет! – голос дрогнул, но Олеся вцепилась в его уверенность. – Я только подошла к подъезду. Услышала грохот – это он ее в перила балкона толкнул сначала, перила погнулись. Потом я подняла голову и… видела. Как он толкает ее в спину. Сильно. Она отлетела за перила. И я видела его! В дверях балкона! Мужчину! Высокого, широкоплечего!