Альбина Счастливая – Шепот старой горы (страница 6)

Он добежал до своей избы и, ввалившись внутрь, запер дверь на щеколду, хотя прекрасно понимал – от того, что пришло с ним в эту деревню и что разбудил он сам, запор не спасет. Он стоял посреди своей временной конуры, слушая усилившийся, торжествующий шепот в стенах. Теперь он различал слова. Те же слова, что пели Онысь.

"…чужак… пельöс… кутчысьны…"

Чужак. Часть. Платить.

Глава пятая

Адреналин от встречи с Глафирой и голосами из-под пола выветрился, оставив после себя липкий, изматывающий страх и жуткое послевкусие зелья – горькую полынную горечь на языке и металлический привкус страха в горле. Алексей сидел на скрипучей кровати в своей избе, кулаки сжаты до побеления костяшек. Шепот в стенах не стихал. Он больше не был абстрактным шорохом. Теперь это был навязчивый, многоголосый лепет, в котором явственно проступали знакомые слова: "чужак… пельöс… кутчысьны… чом…" (чужак… часть… платить… тьма…). Рационализация была мертва, растоптана Степаном, отравлена Глафирой, подтверждена этим проклятым шепотом. Здесь творилось что-то за гранью понимания, и он, Алексей Гордеев, был в центре этого кошмара.

Он не мог сидеть здесь. Не мог слушать эти стены. Ему нужно было движение. Осмысленное действие. Что-то из его первоначального плана. Заброшенная церковь. Пункт 12. Место, которое Васёна вчера вскользь упомянула как "используемое для непонятных целей", а Егорыч в своем пьяном бреде обозвал "пристанищем для пырныш (ведьм)". После Глафиры это звучало как вызов.

Он встал, чувствуя, как подкашиваются ноги. Голова гудела, в глазах плавали цветные пятна – остаточный эффект зелья или нарастающая истерия? Он схватил фонарь (батареи садились тревожно быстро), диктофон (инстинкт ученого, уже почти бессмысленный) и вышел в вечно серый, туманный полдень Ыджыд-Войвыра.

Дорога к церкви вела вверх, к краю деревни, туда, где тайга смыкалась с подножием скалистого отрога Старой Горы. Воздух здесь был еще холоднее, тяжелее. Туман висел плотными клочьями, цепляясь за черные, кривые стволы лиственниц. Церковь возникла внезапно, как призрак из пелены.

Она была не просто заброшенной. Она была мертвой. Небольшая, деревянная, некогда, видимо, скромная, но теперь – обрушенный скелет. Купол провалился внутрь, оставив зияющую черную дыру. Колокольня покосилась, грозя рухнуть в любой момент. Стены почернели от времени и влаги, местами обшивка отвалилась, обнажив гнилые бревна, похожие на ребра гигантского ископаемого. Окна были выбиты, зияя пустыми глазницами. Крест над входом, если он и был, давно сгнил или упал. Перед входом – провал в земле, заросший крапивой и лопухами, как незаживающая рана.

Тишина здесь была иной. Не просто отсутствием звука. Она была вытравленной. Даже вечный шелест лишайника на деревьях, свист ветра в вершинах – все стихло. Как будто само место высасывало звук, оставляя вакуум, давящий на барабанные перепонки. Алексей остановился, ощущая этот гнетущий гул тишины. Его фонарь выхватывал из тумана груду черных, обгорелых бревен у стены – следы большого костра. И не одного.

Он подошел к зияющему дверному проему. Двери не было, лишь темный провал, пахнущий холодной сыростью, гарью и… чем-то сладковатым, как падаль, припорошенная землей. Алексей глубоко вдохнул, зажав рот рукой от спазма тошноты (это зелье все еще давало о себе знать), и шагнул внутрь.

Обстановка внутри ударила по нервам сильнее, чем куклы Глафиры. Это было не просто запустение. Это был оскверненный храм. Пол усыпан битым кирпичом, гнилыми досками, птичьим пометом и костями – мелкими, птичьими или звериными. Алтарь был снесен, на его месте – груда камней, напоминавшая жертвенник. Стены… стены были покрыты знаками. Не граффити, а выжженными или нарисованными тем же бурым составом, что и на двери Глафиры, символами. Спирали, переплетающиеся змеи, стилизованные оленьи рога, схематические изображения горы с глазом на вершине, лапы с когтями… и множество глаз. Простых, тройных, с вертикальными зрачками. Они смотрели на Алексея со всех сторон, мерцая в луче фонаря.

Посреди единственного уцелевшего нефа зияло огромное черное пятно – след гигантского кострища. Вокруг него валялись обгоревшие кости покрупнее – овечьи? Собачьи? По краям пятна лежали грубо слепленные фигурки из глины и веток – подобия тех "кукол", что видел Алексей у входа в шахты. Здесь они казались стражами или участниками неведомого обряда. Воздух над кострищем дрожал, хотя огня не было – казалось, жар все еще тлел под пеплом.

Алексей включил диктофон. Щелчок прозвучал невероятно громко в этой давящей тишине.

«Церковь. Предположительно, место проведения ритуалов. Следы масштабных костров. Символы на стенах – дохристианские? Анимистические? Жертвенник? Ощущение…» – он запнулся, не зная, как описать гнетущее чувство присутствия, враждебности, которое висело в воздухе тяжелее тумана. – «Сильный запах гари и разложения. Ощущение осквернения. Сильная…»

Внезапно луч его фонаря выхватил из мрака за алтарной грубой кладкой фигуру. Она сидела на корточках, спиной к нему, неподвижно, сливаясь с тенями. Высокая, сгорбленная, закутанная в темные, лохматые лохмотья. Алексей замер, сердце колотясь где-то в горле. Он не слышал, как вошел. Не почувствовал. Как будто фигура материализовалась из самой тьмы.

– Здравствуйте? – его голос сорвался на шепот, эхом отразившись от почерневших стен.

Фигура не шелохнулась.

Алексей сделал шаг вперед, свет фонаря дрогнул.

– Я не хочу мешать… Я просто изучаю…

Тут оно повернулось. Медленно, со скрипом сухих суставов. Алексей не увидел лица – оно было скрыто глубоким капюшоном и тенью. Но он почувствовал взгляд. Физически ощутил его, как ледяное прикосновение к коже. Невидимые глаза буравили его из темноты капюшона. Он не видел глаз, но знал – они там есть. И они смотрят.

Из-под лохмотьев выскользнула рука – костлявая, покрытая темной, шелушащейся кожей, с длинными, грязными, крючковатыми ногтями. Она не указывала, не грозила. Она медленно провела по полу перед собой. Алексей направил свет. На пыльном полу, под этим когтистым пальцем, проступила спираль. Четкая, глубокая, будто вырезанная за секунду. Рядом с ней – отпечаток. Не человеческой ступни. Не медвежьей лапы. Что-то среднее: четыре длинных пальца с когтями и странный, отставленный пятый палец сбоку. Отпечаток был огромным, глубоким, как будто вдавленным в камень.

Тень. Немой Старик. Тот, кто оставляет знаки.

Алексей почувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Страх сменился чистой, животной паникой. Это не было похоже на Глафиру с ее куклами или Степана с его пронзительным взглядом. Это было древнее. Первозданно-чуждое. Безмолвное и бесконечно опасное.

– Кто вы? – выдохнул он, отступая шаг. Фонарь в его руке дрожал, луч прыгал по стенам, заставляя двигаться нарисованные глаза. Или они двигались сами?

Фигура не ответила. Она лишь слегка наклонила голову в капюшоне, словно прислушиваясь не к нему, а к чему-то внутри церкви. Или под ней. Из черного пятна кострища донесся слабый… скрежет. Как будто кто-то огромный и сильный ворочался в глубине земли, царапая когтями по камню. Звук был низким, вибрационным, отдававшимся в костях.

Чумья. Дух шахт. Злобный дух места.

Слово всплыло в сознании само, подкрепленное ужасом Глафиры. Алексей почувствовал, как по ногам пробегает волна тошноты и слабости, как вчера у Чумьиных Камней (которые он лишь мельком видел вдали). Воздух стал густым, тяжело дышать. Тени на стенах не просто лежали – они пульсировали, сгущаясь и растягиваясь, будто дышали.

Немой Старик поднял свою когтистую руку и медленно указал пальцем… на Алексея. Потом развернул палец и указал им вниз, на нарисованную спираль и жуткий отпечаток. Жест был недвусмысленным: Это ты. Или это для тебя. Или то, что придет за тобой.

Паника, сдерживаемая до сих пор, прорвалась. Алексей рванулся к выходу, спотыкаясь о битый кирпич, задевая плечом косяк. Он не оглядывался. Он знал – сзади на него смотрели. И незрячий глаз Степана, и безумные глаза Глафиры, и пустые глазницы кукол, и нарисованные глаза на стенах церкви. И безмолвный, невидимый взгляд из-под капюшона Тени. И что-то из глубины, откликаясь на скрежет под полом.

Он вылетел из церкви, вдохнув полной грудью ледяной, но желанный воздух. Туман показался ему спасением. Он побежал вниз, к деревне, не разбирая дороги, чувствуя, как на спину ему давит тяжесть того взгляда из темноты. У самого края деревни, споткнувшись о корень, он упал в грязь. Фонарь выскользнул из рук и погас.

Лежа ничком, задыхаясь, он услышал над головой сухой шелест. Как будто огромная птица пролетела низко над землей. Или что-то скользкое пронеслось по траве. Он поднял голову. Ничего. Только туман и черные силуэты изб. Но на грязной тропинке перед ним лежал камень. Небольшой, плоский, темный. И на нем был выцарапан тот же знак – спираль. Свежий, белесый на темной поверхности.

Рядом с камнем – свежий, четкий отпечаток той же странной, когтистой лапы.

Он приполз. Он оставил знак. Он здесь.

Алексей вскочил и помчался к своей избе, не оглядываясь. Заперев дверь на щеколду и завалив ее табуреткой (смехотворная преграда), он прислонился спиной к холодным бревнам, слушая бешеный стук своего сердца и усилившийся, почти ликующий шепот в стенах: