Альбина Счастливая – Шепот старой горы (страница 8)

И в этот миг Алексей увидел. Не глазами. Где-то внутри, сквозь самогон и ужас. Он увидел, что Петька и Сенька – не просто уродливые пацаны. Они были… проводниками. Маленькими жрецами этого места. Их начет – не детская игра. Это был ключ. Ритуал. Призыв.

И последнее, что он услышал перед тем, как гул достиг апогея и лампочка погасла окончательно, погружая клуб в кромешную тьму, прорезанную лишь отблесками тлеющих углей в печке, был голос Сеньки, сорвавшийся на визгливый, торжествующий вопль:

"…СЕТ ВОЙ!" (…ДАЙ СИЛУ!)

Тьма сомкнулась. Гул стих так же внезапно, как начался. В кромешной тишине было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание десятка людей и тихий, довольный булькающий смех "мальчиков" где-то в углу.

Алексей сидел в темноте, обхватив голову руками. Самогон не помог. Ужас был здесь. Внутри клуба. Внутри него самого. И ритуал только что закончился. Чем? Он не знал. Но знал одно: Чумья голодна. Онысь активны. И он, Алексей Гордеев, был частью этого. Частью корма. Частью платы. Частью Ыджыд-Войвыра.

И Старая Гора видела его. Всегда.

Глава седьмая

Тьма в клубе была не просто отсутствием света. Она была плотной, живой, пропитанной запахом перегара, пота и недавнего мистического ужаса. Гул Онысь отступил, оставив после себя звенящую, гнетущую тишину, разрываемую лишь тяжелым дыханием мужчин и довольным хихиканьем "мальчиков" где-то в углу. Алексей сидел, обхватив голову руками, пальцы впивались в виски. Самогон не притупил ужас – он лишь смешал его с тошнотой и головокружением, создав ядовитый коктейль отчаяния. Слова Егорыча о "части", рев духов, ритуальное начитывание Петьки и Сеньки – все слилось в один оглушительный звон в ушах. Он был в ловушке. В центре живого, дышащего кошмара. И Старая Гора не сводила с него своего незримого взгляда.

Вдруг лампочка над стойкой мигнула раз, другой и зажглась снова, тускло и ненадежно. Свет, казалось, не рассеял тьму, а лишь подчеркнул ее густоту в углах. Мужики молча поднимались, избегая взглядов, лица серые, потные. Егорыча куда-то увели. Васёна тяжело вздыхала, начиная убирать осколки разбитой кружки. Петька и Сенька уже исчезли, словно растворились в тенях. Алексей почувствовал себя лишним, пятном на этой грязной, пропитанной страхом реальности. Он должен был уйти. Куда угодно. Только не оставаться здесь.

Он вывалился на улицу. Туман был еще гуще, холоднее, цеплялся за кожу ледяными пальцами. Свет из клуба не пробивал его и на метр. Алексей замер, дезориентированный. Дорога к его избе была где-то… направо? Или налево? Весь Ыджыд-Войвыр превратился в серый, безликий лабиринт ужаса. Он сделал несколько шагов, спотыкаясь о невидимые кочки, чувствуя, как паника, сдерживаемая в клубе, снова поднимается комом в горле. Онысь петасны… (Духи приближаются…) – эхом отозвалось в памяти.

– Алексей?

Голос был тихим, чистым, как колокольчик в этом сыром мраке. Он заставил его вздрогнуть и обернуться.

Из тумана, как призрак, выплыла Анфиса. Она стояла в нескольких шагах, завернутая в ту же серую шаль, лицо бледное, огромные темные глаза смотрели на него с… беспокойством? Или знанием?

– Вы… – он поперхнулся. – Как вы нашли меня?

– Я видела, как вы вышли из клуба, – ответила она просто, шагнув ближе. От нее пахло дымком печи и чем-то свежим, можжевеловым – резкий контраст с миазмами клуба и всеобщей гнилью. – Вы выглядите… плохо. Как будто видели чом (тьму) лицом к лицу.

– Ага, – хрипло усмехнулся Алексей. – И не раз. Ваши "мальчики"… они там… – он не смог закончить. Как описать то начитывание, пульсацию теней, гул?

– Петька и Сенька, – Анфиса кивнула, в ее глазах мелькнула тень той же усталости, что была у Васёны и даже у Глафиры. – Они… чувствительные. Особенно к Онысь. Иногда они… проводят их голос. Не со зла. Так здесь бывает.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Вы дрожите. И замерзли. Пойдемте… ко мне. Ненадолго. У Марфы печка топится. Там… теплее.

Предложение было неожиданным. И опасным. После предупреждений, после леденящего взгляда Степана, после церкви и Тени… Идти в дом к единственной "нормальной", которая, как он все больше понимал, была такой же частью этого кошмара, как и все? Но альтернатива – блуждать в тумане, слушая шепот в стенах собственной избы или, что хуже, натыкаясь на свежие спирали и отпечатки когтистых лап… Мысль о тепле, о простом человеческом присутствии (пусть и сомнительном) перевесила.

– Да, – пробормотал он. – Спасибо.

Они шли молча, Анфиса вела его уверенно, будто видела сквозь туман. Ее изба оказалась чуть в стороне, чуть опрятнее других. Внутри пахло дровами, вареной картошкой и лекарственными травами. Было чисто, просто. В углу, на широкой лавке, под грудой одеял сидела Марфа – старая, слепая и немая, как и говорили. Ее сморщенное лицо было обращено в пустоту, но когда они вошли, она повернула голову в их сторону, будто почувствовала. Ее пустые глазницы казались бездонными колодцами.

– Бабушка, это я, и… гость, – тихо сказала Анфиса, подходя к печке и подбрасывая полено. Огонь весело затрещал, отбрасывая теплые блики на стены. Алексей почувствовал, как лед в его жилах начинает таять. Физически. Но страх сидел глубже.

Он сел на табурет у стола, Анфиса поставила перед ним глиняную кружку с горячим, горьковатым чаем из трав. Он пил, чувствуя, как тепло разливается по телу, а дрожь понемногу утихает. Они молчали. Только треск дров в печи и тихое, поверхностное дыхание Марфы нарушали тишину. Алексей смотрел на Анфису. При теплом свете огня ее бледность казалась не такой мертвенной, черты лица – мягче. Но в огромных глазах по-прежнему жила глубокая печаль и… понимание.

– Почему? – спросил он наконец, тихо. – Почему вы предупреждали меня? Почему… привели сюда? Разве Степан… или они… – он кивнул в сторону окна, в серый мрак, – не против?

Анфиса вздохнула, обхватив руками свою кружку.

– Степан… он знает, что я здесь. Он знает все, что происходит в деревне, – она посмотрела на пламя. – А насчет предупреждений… – она горько усмехнулась. – Наивность. Желание верить, что кто-то может уйти. Как когда-то…

Она запнулась.

– Вы не первый чужак, Алексей. И не последний. Но сейчас… сейчас все иначе. Онысь активны. Ыджыд Из (Старая Гора) шевелится во сне громче. Чумья голодна. Ваше появление… оно как камень в стоячее болото.

Она подняла на него глаза. В них была искренняя боль.

– Я предупреждала, потому что… потому что не хочу, чтобы вам было больно. Как им.

Она кивнула в сторону невидимой деревни.

– Как всем нам.

– А вам? – вырвалось у Алексея. – Вам больно?

Ее темные глаза наполнились влагой. Она быстро опустила взгляд.

– Здесь всем больно, Алексей. Боль – это… пельöс (часть) жизни в Ыджыд-Войвыре. Цена за… за то, что мы здесь. За то, что земля нас терпит, – она замолчала, ее плечи слегка вздрогнули.

Импульс был сильнее разума. Сильнее страха. Алексей встал, подошел к ней. Он не думал о диссертации, о Степане, о Онысь. Он видел перед собой красивую, загадочную девушку, запертую в аду, которая пыталась его предупредить. Которая сейчас плакала. Он положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не отстранилась. Ее плечо под тонкой тканью платья было… холодным. Непропорционально холодным для человека, сидящего у горячей печи.

– Анфиса… – прошептал он.

Она подняла на него лицо. Слезы блестели на ресницах. В ее глазах читалась такая же отчаянная потребность в тепле, в человеческом контакте, в спасении от вечного ужаса, что и в его собственных. Он наклонился. Она не отодвинулась. Их губы встретились.

Первый поцелуй был нежным, осторожным, как будто оба боялись разбить хрупкое мгновение. Потом страсть, долго сдерживаемый страх и одиночество прорвались наружу. Алексей обнял ее, прижимая к себе, ощущая хрупкость ее тела под одеждой. Она ответила, ее руки обвили его шею. Казалось, тепло печи наконец проникло в нее, разгоняя ледяную скорлупу. Они забыли о Марфе, о деревне, о духах. Был только жаркий, влажный поцелуй, шепот имен ("Леха…", "Анфиса…"), шелест одежды…

Они переместились на узкую кровать в дальнем углу, за занавеской. Треск дров в печи стал ритмом их встречи. Алексей терялся в ее бледной коже, в запахе можжевельника и трав, в темной глубине ее глаз, которые теперь смотрели на него без печали, с чистой, животной жаждой. Он касался ее, целовал шею, плечи, ощущая, как она выгибается под его прикосновениями. Она была прекрасна. Человечна. Реальна. Оазис в этом кошмаре.

И вот, когда страсть достигла пика, когда он был над ней, готовый к единению, он почувствовал резкий холод. Не от сквозняка. От нее. От ее тела, которое только что было теплым. Оно стало ледяным, как река Войвыр в ноябре. Алексей отпрянул, ошеломленный.

– Анфиса? Тебе холодно? – прошептал он.

Она не ответила. Ее глаза, только что полные страсти, смотрели сквозь него. В потолок? В темноту? В нечто невидимое. Они стали слишком темными, почти черными, бездонными. На ее бледной коже, на груди, чуть ниже ключицы, проступили странные отметины. Как будто бледные, полупрозрачные линии – переплетающиеся, как корни или вены. Они пульсировали слабым, холодным светом и тут же начали бледнеть, исчезать.

– Анфиса! – Алексей тряхнул ее за плечи.

Она вздрогнула. Ее глаза сфокусировались на нем, но в них не было осознания. Было пустое, ритуальное сосредоточение. Ее губы шевельнулись. Она зашептала. Не по-русски. На гортанном, певучем коми-пермяцком. Он узнал слова. Те же слова, что пели Онысь и начитывал Сенька: