Альбина Счастливая – Шепот старой горы (страница 7)

"…Петкö… чужак петкö… чом петкö… кутчысьны…" (Пришел… чужак пришел… тьма пришла… платить…)

Глава шестая

Сердце колотилось как бешеное, вдавливаясь ребрами в холодные бревна стены. Дыхание рвалось свистящими рывками. Алексей стоял, прислонившись к двери своей избы, слушая не только бешеный стук крови в висках, но и этот шепот. Он был громче, настойчивее, почти торжествующий после встречи в церкви: "Петкö… чужак петкö… чом петкö… кутчысьны…" (Пришел… чужак пришел… тьма пришла… платить…). Слова Онысь, вырванные зельем Глафиры из-под земли, теперь жили в стенах его временного пристанища. Идея остаться здесь еще на одну ночь, слушая это, была немыслимой. Паника гнала его прочь. Туда, где свет, голоса, люди. Даже если эти люди – Егорыч и компания.

Клуб. Последнее прибежище хоть какой-то псевдонормальности в этом безумии. Там горит свет. Там говорят (пусть пьяные) люди. Там есть Васёна с ее адским самогоном, который хотя бы притуплял края реальности.

Он вывалился на улицу. Туман сгущался, превращаясь в холодную, мокрую пелену, затягивающую деревню. Из клуба струился желтый, тусклый свет и доносился гул голосов – хриплых, перебивающих друг друга. Алексей почти бежал, спотыкаясь в грязи, чувствуя спиной холодный, немигающий взгляд церкви и того… существа, что оставило знак у его порога.

Толкнув скрипучую дверь, он ввалился внутрь. Тепло, запах табака, перегара, жареного жира и вездесущей гнили ударили в лицо, почти физически отталкивая сырость и ужас снаружи. В клубе было набито битком. Мужики сидели за столами, курили, пили из граненых стаканов и кружек. Василиса Крохалева возвышалась за стойкой, помешивая что-то в своем вечном котле. Пахло еще резче, слаще – самогон уже тек рекой.

И в центре этого пьяного ада бушевал Егорыч.

Он сидел за центральным столом, развалившись, как поверженный медведь. Его обезображенное ожогом лицо было багровым, единственный зрячий глаз мутен и дик. Перед ним стояла полная до краев кружка самогона. Он что-то орал хриплым басом, стуча кулаком по столу, разбрызгивая мутную жидкость. Мужики вокруг поддакивали, смеялись, но в их смехе слышалась нотка напряжения. Даже Васёна смотрела на него с редкой настороженностью.

– …и нехуй тут, блядь! – ревел Егорыч, увидев входящего Алексея, но не обращаясь конкретно к нему. – Нехуй ковыряться! Шудтасны (забыли) уже, как надо жить! Пиздят сказки про Яг-Морта, про Онысь! А чой-то настоящее под носом забыли! Проклятые шахты! Там ныр живая! Кровь земли! А вы… – он ткнул пальцем в сторону других мужиков, – боитесь! Как бабы! Чумья не спит! Она шумит! Она требует! А вы самогонку жрете да про лешего пиздите!

Алексей протиснулся к стойке. Васёна, не спрашивая, налила ему полный стакан мутной, маслянистой жидкости. Ее заплывшие глазки смотрели на него без обычного презрительного любопытства – с усталым пониманием.

– На, выпей. Видок-то у тебя… как у ныр (у мертвеца), – буркнула она. – Егорыч сегодня… весь (злой). Шахты вспомнил. Не к добру.

Алексей кивнул, благодарный даже за это. Он залпом хлебнул самогона. Огонь прожег горло, разлился по телу, почти мгновенно начиная затуманивать сознание. Слава богу. Туман в голове был лучше ясности, открывающей чудовищ.

– А чего требует-то, Егорыч? – крикнул кто-то из мужиков, явно поддразнивая. – Самогонки? Или бабу?

Егорыч медленно повернул к нему свою страшную багровую башку. В его единственном глазу вспыхнула дикая, нечеловеческая ярость.

– Чего требует? – прошипел он так тихо, что гул в клубе на мгновение стих. – Пельöс (часть) требует! Кусок живого! Чтоб не забывали, блядь! Чтоб помнили, кто тут керка (хозяин)! Мы копали! Мы ее разбудили! А теперь… теперь она голодная! И шумит! Каждую ночь! Слышите?!

Он вскочил, опрокинув скамью с грохотом. Его огромная, перекошенная фигура затряслась.

– Слышите, как она там, в глубине?! Ломом по железу! По камню! ШУ-У-УД! (Шум!) Это она! Чумья! Она хочет… ВЫЛЕЗТИ!

Последнее слово он выкрикнул так, что с потолка посыпалась штукатурка. В клубе повисла мертвая тишина. Даже Васёна замерла с половником в руке. Самогон в стаканах перестал пузыриться. Лица мужиков стали землистыми, глаза расширились от не притворного, а животного страха. Они слышали этот скрежет. Все слышали. И Егорыч, бывший шахтер, знавший подземный ад не понаслышке, только что назвал источник этого ужаса.

Алексей почувствовал, как его собственная тошнота от самогона смешивается с холодным ужасом. Скрип под церковью… Это был тот же звук? Чумья? Злобный дух шахт? Его требование "части"? Части от кого? От деревни? От… него?

Егорыч тяжело дышал, смотря на перепуганные лица. В его взгляде мелькнуло что-то – не триумф, а горькое удовлетворение от того, что он наконец выкричал эту правду. Он схватил свою кружку и залпом осушил ее. Потом с силой швырнул глиняный горшок на пол. Он разбился с оглушительным треском.

– А вы боитесь! – он снова заревел, но уже с пьяной истерикой. – Боитесь, как зайцы! А я? Я видел! Видел, как она…

Он замолчал, его взгляд стал расфокусированным, уходящим в прошлое. Он провел корявым пальцем по страшным шрамам на лице и шее.

– Не медведь… не Яг-Морт… чой-то… из камня… из тьмы… теплое… скользкое… ныр… – голос его сорвался. – Ыджыд Из ловзи (Старая Гора видела)… Она видела…

Он вдруг зарыдал – громко, нелепо, по-пьяному, уткнувшись лицом в грязный рукав телогрейки.

– Кутчысьны кыдз… (Платить надо… всегда…)

Эта пьяная истерика гиганта, его обрывки фраз, полные нечеловеческого ужаса, подействовали на Алексея сильнее любых вразумительных слов. В них была та же искренность, что и у Степана, но смешанная с болью и травмой. Егорыч видел. И это сломало его.

Васёна тяжело вздохнула.

– Ну все, докатился. Нализался до чертиков. Прокоп, Мирон – тащите его домой. Да привяжите, чего доброго, к печке полезет или в шахту пойдет…

Двое мужиков, бледные, но послушные, поднялись и, осторожно обходя разбушевавшегося гиганта, попытались взять его под руки. Егорыч зарычал, замахнулся, но силы уже покидали его. Он тяжело осел на лавку, бормоча что-то невнятное про "ныр" и "шуд".

Алексей допил свой стакан. Мир поплыл. Страх, усталость, ужас последних часов, адский самогон – все смешалось в тягучую, мутную кашу. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Рациональный мир рухнул, оставив его в центре первобытного кошмара, где земля поет, стены шепчут, а шахты стонут от голода древнего духа. Он опустил голову на липкий от жира и спиртного стол. Просто переждать. Переждать эту ночь…

И тут он услышал их.

Сначала – тихое бульканье. Потом – гнусавое, неразборчивое бормотание. Он поднял голову. У печки, в тени, сидели Петька и Сенька. Они не смеялись, не тыкали пальцами. Они сидели, прижавшись друг к другу, их уродливые лица были странно сосредоточены. Петька держал перед собой что-то маленькое, темное – похожее на ту куклу, что висела у двери Глафиры. Сенька, с его волчьей пастью, шевелил губами.

Они начитывали. Тихо, монотонно, на гортанном коми-пермяцком. Тот же скорбный напев, что пели Онысь в тумане и под полом у Глафиры.

"Ыджыд Из, кодь тулысь…"

(Старая Гора, отец-огонь…)

Алексей замер. Самогонный туман в голове слегка рассеялся, уступая место новому ужасу. Это было не похоже на детскую игру. Это было слишком серьезно. Слиточно ритмично. Слиточно… правильно.

Мужики за столом перестали перешептываться. Васёна перестала помешивать котел. Даже Егорыч притих, его тяжелая голова повернулась в сторону мальчишек. В клубе снова воцарилась тишина, но теперь она была напряженной, ожидающей. Только монотонное бубнение Сеньки и подголоски Петьки заполняли пространство.

"Кывзы миян сьыланкывсö…"

(Услышь нашу песню-плач…)

Лампочка под потолком, и так тусклая, начала мигать. Тени на стенах – от мужиков, от Васёны, от поленьев у печки – стали неестественно вытягиваться, сгущаться. Они двигались не от колебания света, а сами по себе, сливаясь в одну большую, зыбкую черную массу, которая колыхалась в такт начитыванию. Воздух сгустился, стало тяжело дышать. Запах самогона и жира перебило запахом влажной земли и… озона? Как перед грозой?

"Водзö ми пуксим чужйиснысö…"

(Прежде чем мы станем костями…)

Алексей почувствовал знакомую вибрацию – слабую, идущую сквозь пол, сквозь лавку, в его кости. Тот же гул, что был у Глафиры. Онысь. Они отвечали. Они были здесь. В клубе. В стенах. Под полом. В тенях. Глаза мужиков стали стеклянными, пустыми. Васёна крепче сжала свою палку, ее лицо покрылось испариной. Егорыч застонал, прижимая руки к обезображенному лицу.

Петька поднял куклу выше. Сенька усилил голос, его гнусавое бормотание стало громче, пронзительнее, заполняя клуб, вытесняя все остальные звуки. Тени на стене сомкнулись в одну огромную, аморфную тень, которая начала пульсировать в такт словам.

"Ачид миянлы сет…"

(Дай нам… [далее неразборчиво, сливается в жуткий горловой звук])

Алексей не расслышал последнее слово. Оно потонуло в нарастающем гуле, который шел уже не из-под пола, а со всех сторон. Из стен. Из углов. Из самого воздуха. Тот же скорбный рев Онысь, что обрушился на него в избе Глафиры, но теперь – многократно усиленный, наполненный нечеловеческой силой. Лампочка погасла, потом вспыхнула с ослепительной яркостью, осветив застывшие в трансе лица жителей Ыджыд-Войвыра и две маленькие, уродливые фигурки у печки, слившиеся с пляшущими тенями.