Альбина Счастливая – Шепот старой горы (страница 5)

Глафира Турунова. "Травница". "Пырныш" (ведьма), как ее назвал Егорыч. Та самая, что варит детей в печке, по версии "мальчиков". Пункт номер девять в его изначальном плане. "Защитное зелье". После встречи со Степаном эта идея уже не казалась такой абсурдной. Может, хоть какая-то защита от этого всепроникающего холода и чувства наблюдения?

Алексей постучал. Ответа не было. Он толкнул дверь. Она поддалась с жутким скрипом, словно кость по кости.

Запах ударил как кувалдой. Тысячелетняя пыль, прелая трава, гниющие коренья, что-то сладковато-приторное (грибы?) и подспудная нота звериной шкуры, не первой свежести. Свет проникал слабо – через дыру в окне и щели в стенах. И этого света хватило, чтобы Алексей замер на пороге, охваченный первобытным ужасом.

Изба была забита до отказа. Но не мебелью. По стенам, по потолочным балкам, на полках – везде висели связки сушеных трав, корешков, грибов, костей птиц и мелких зверьков. Они образовывали движущиеся, шуршащие завесы, колышущиеся от сквозняка. И повсюду сидели, висели, лежали куклы.

Десятки. Сотни? Они были везде. Из глины, обтянутой тряпками. Из веток, перевязанных бечевкой. Из корней, напоминающих скрюченные конечности. Из костей, скрепленных смолой. У некоторых были бусинки вместо глаз, у других – просто угольки или острые камешки. У третьих – пустые глазницы. Рты – прорези, оскалы, отсутствие рта вовсе. Одни были крошечными, с палец, другие – размером с младенца. Они сидели на полках, смотрели с балок, свисали с пучков трав, как страшные плоды. Их пустые или слишком пронзительные глазки-камешки, казалось, следили за ним со всех сторон. В углу, у печки-буржуйки, горел слабый огонек, отбрасывая гигантские, пляшущие тени кукол на стены, превращая их в чудовищ.

– Чего приперся? – прошипел голос, заставив Алексея вздрогнуть.

Из тени, из-за завесы сушеной крапивы и болиголова, выплыла Глафира. Она была худа. Не просто худа – скелетообразна. Выступающие ключицы, впалая грудь, руки – палки, обтянутые серой, пергаментной кожей с синеватыми прожилками. Пальцы – длинные, узловатые, с грязными, обломанными ногтями, казались с лишними суставами. Но больше всего пугали глаза. Огромные, навыкате, бегающие, как у загнанного зверя. Они не могли усидеть на месте, скача с Алексея на кукол, на тени, на дверь. Ее седые, жидкие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На ней – темное, грязное платье до пят, похожее на саван.

– Глафира Семеновна? – попробовал Алексей, стараясь не смотреть на ее пальцы, которыми она нервно теребила край платья. – Я Алексей… этнограф. Мне говорили, вы… разбираетесь в травах. Может, есть что успокоительное? От… страха?

Глафира фыркнула. Звук был похож на сухое шуршание мыши в стене.

– Страх? – она захихикала беззвучно, только плечи затряслись. – От страха тут не спасешься. Онысь везде. Чумья дышит. Шыпиньыс в стенах шепчут.

Ее бегающие глаза остановились на нем на мгновение, пронзительно.

– Ты их слышишь, да? В своей избе? Они пришли с тобой. Пырсьыны (тревожишь) их. И Старую Гору, – она вдруг резко шагнула вперед, ее костлявые пальцы схватили его за рукав. Прикосновение было холодным и сухим, как у мертвеца. – Ты ходил к Степану? Он тебя видел. Насквозь. Он знает. Теперь и Онысь знают.

Алексей едва не отпрянул. Она тоже знала! Как и Анфиса, как и Степан! Эта всеобщая осведомленность была жутче любого шепота.

– Знает что? – спросил он, стараясь вырвать рукав, но ее хватка была цепкой, как у хищной птицы.

– Знает, что ты чужой! – прошипела она, и ее дыхание пахло гнилыми кореньями. – И что ты… нужен. Для вежасьны (равновесия). Или для ныр (грязи).

Она затараторила, ее глаза бешено метались.

– Хочешь зелье? Успокоительное? Я дам. Но оно не от страха спасет. Оно… видз (знание) даст. Ты увидишь. Ты услышишь их яснее. Онысь. Может, и Чумью увидишь, если она близко… Ой, больно будет! Больно!

Она снова захихикала.

Мысль о "видении" и "знании" в исполнении Глафиры была откровенно пугающей. Но чувство загнанности, постоянного наблюдения, эта проклятая метка Степана – все это толкало на отчаянный шаг. Что может быть хуже?

– Дайте, – хрипло сказал Алексей.

Глафира отпустила его рукав и шмыгнула вглубь избы, ловко лавируя между пучками трав и свисающими куклами. Она что-то зашептала себе под нос, на смеси русского и коми-пермяцкого: "Менам тулыс, мича тулыс… сет миянлы видз… сет миянлы вой…" (Моя весна, добрая весна… дай нам знание… дай нам силу…). Она копошилась у печки, где стоял черный, закопченный горшок. Налила оттуда в глиняную плошку какую-то мутную, темно-зеленую жидкость, издававшую резкий, горький запах. Добавила щепотку порошка из рогатой скорлупы, каплю чего-то маслянистого из пузырька.

– На, – она протянула плошку. – Пей. Все. Сёй (съешь) знание.

Алексей взял плошку. Жидкость была теплой, почти горячей. Запах вызывал тошноту. Он посмотрел на Глафиру. Ее глаза бегали, на губах застыла странная, напряженная улыбка. Научный эксперимент, – подумал он с горькой иронией. На себе. Он зажал нос и выпил залпом.

Вкус был ужасен – горький, вяжущий, с металлическим привкусом. Жидкость обожгла горло, поползла в желудок, разливаясь волной тошнотворного тепла. Почти сразу голова закружилась, в ушах зазвенело. Картина перед глазами поплыла, краски стали неестественно яркими, а тени – гуще, чернее. Куклы на стенах будто ожили, их каменные глазки повернулись к нему.

– Ну как? – прошипела Глафира, ее лицо в пляшущем свете огонька казалось маской демона. – Чувствуешь? Видз петкö (знание приходит)?

Алексей попытался ответить, но язык не слушался. Вместо слов из горла вырвался стон. Он почувствовал, как пол под ногами стал… мягким. Нет, не мягким. Он стал вибрировать. Слабый, низкий гул, идущий из глубин. И сквозь этот гул… голоса. Не шепот в стенах. Голоса из-под пола. Из самой земли. Глухие, приглушенные, как будто доносящиеся сквозь толщу глины и камня. Множество голосов. Они пели. Тот же самый протяжный, скорбный напев, что слышался в тумане возле клуба. Но теперь он был ближе. Яснее. Он не просто звучал в ушах – он вибрировал в костях.

"Ыджыд Из, кодь тулысь… Водзö ми пуксим чужйиснысö…" (Старая Гора, отец-огонь… Прежде чем мы станем костями…)

Алексей схватился за голову. Звук нарастал, заполняя все пространство избы, его череп. Он видел, как Глафира шевелит губами, подпевая, ее глаза горят фанатичным восторгом. Видел, как тени кукол на стенах начали двигаться сами по себе, неестественно вытягиваясь, скрючиваясь. Вибрация пола усиливалась. Пыль сыпалась с балок. Горшок на печке задрожал.

– Онысь петасны! (Духи приближаются!) – воскликнула Глафира, не сводя с него безумного взгляда. – Кывзыны! (Слушай их!)

И Алексей слушал. И слышал. Не только напев. Теперь в нем прорезались слова. Отдельные фразы, обращенные к нему.

"…чужак… пельöс…" (чужак… часть…)

"…пуксьы…" (просыпайся…)

"…кутчысьны…" (платить…)

"…чом… вой…" (тьма… сила…)

Холодный ужас, чистый и неописуемый, парализовал его. Это не было галлюцинацией от зелья. Это было слишком реальным. Слишком физическим – эта вибрация пола, этот гул, пронизывающий все тело. Он почувствовал, как что-то холодное и тяжелое обвивает его лодыжки, словно щупальца из-под половиц. Он вскрикнул и отпрянул к двери.

– Отпусти! – закричал он, не зная, кричит ли он Глафире, духам или самому зелью. – Что ты мне дала?!

Глафира захихикала, ее тень на стене извивалась в такт пению духов.

– Видз! (Знание!) – просипела она. – Ты хотел знать сьылöм (веру)? Вот она! В земле! В камнях! В нашем страхе! Чувствуешь? Чумья близко… она чует тебя… Ой, больно будет! БОЛЬНО!

Последнее слово она выкрикнула пронзительно, и в этот момент напев под полом достиг кульминации. Голоса слились в один мощный, скорбный рев, от которого задрожали стены избы. Одна из кукол – глиняная, с острыми камешками-глазами – сорвалась с балки и разбилась у ног Алексея с сухим треском. В тот же миг вибрация прекратилась. Гул стих. Голоса оборвались, оставив после себя гнетущую, звенящую тишину. Даже огонек в печке погас, окутав избу в полумрак.

Алексей стоял, прислонившись к двери, дрожа всем телом. Холодные щупальца исчезли, но ощущение ледяного ожога на лодыжках осталось. Во рту стоял мерзкий привкус зелья и страха. Он видел перед собой только белеющие в полутьме зубы Глафиры в ее жуткой улыбке и разбитую куклу у своих ног. Ее каменные глазки смотрели на него с пола.

– Теперь… знаешь? – прошептала Глафира, и в ее голосе не было уже безумия. Была древняя, страшная усталость. – Онысь говорили с тобой. Запомни. Они не забудут.

Алексей не помнил, как вырвался из избы. Он бежал по грязи, спотыкаясь, задыхаясь, не разбирая дороги. За спиной ему чудился хохот Глафиры и шелест тысяч кукольных глаз, следящих за ним из темных окон. Но громче всего в ушах еще стоял тот скорбный рев из-под земли. Голос духов. Голос земли. Голос Ыджыд-Войвыра. И он понял одну страшную вещь.

Степан Пыстин не врал. Анфиса не преувеличивала. Глафира не сумасшедшая.

Здесь, в этой проклятой деревне, мифы были вовсе не мифами. Они были дыханием, плотью и костью этого места. И он, Алексей Гордеев, аспирант-этнограф, стал частью этого живого, дышащего ужаса.