Альбина Счастливая – Шепот старой горы (страница 4)
Она повернулась к нему, и в ее темных глазах вспыхнул странный огонек – то ли страх, то ли упрек.
– Вы слышите их? Ночью? Шелест в стенах? Скрип половиц? Это не мыши. Это
Алексей почувствовал, как холодеют руки. Она говорила о шепоте в его избе. Точь-в-точь. Как она могла знать?
– Я… слышал что-то. Дом старый, ветер…
– Ветра не было, – отрезала Анфиса. Ее голос стал жестче. – И шепот был не ветра. Он был
Она произнесла имя старейшины с таким холодным почтением, что по спине Алексея пробежал ледяной ручей. Прежде чем он успел что-то ответить, спросить, откуда она знает про диктофон, Анфиса резко развернулась и пошла вдоль берега, ее фигура быстро растворилась в серой пелене тумана, будто ее и не было.
Алексей стоял, ошеломленный, глядя в черную, безмолвную гладь реки. Ее слова висели в воздухе, тяжелые и необъяснимые. Как она узнала? Шепот? Пение? Диктофон? Рационализация буксовала: подглядывала? Подслушивала? Но как? И почему предупреждала? И этот взгляд… в нем была не враждебность, а почти… жалость.
Он с силой тряхнул головой, отгоняя наваждение. Анфиса – часть системы. Часть этого спектакля. Возможно, приманка. Красивая и загадочная, чтобы сбить с толку. Надо идти к Пыстину. К источнику.
Изба Степана Пыстина стояла на отшибе, вплотную к стене мрачного, непроницаемого леса. Она была чуть крепче других, но не менее мрачной. Темные, почти черные бревна сруба, низко нависающая крыша, покрытая мхом и пожухлой хвоей. Окна – узкие щели, затянутые мутной слюдой вместо стекол. Никаких украшений. Никаких признаков жизни. Только тонкая струйка дыма из кривой железной трубы.
Алексей постучал. Скрип двери прозвучал как стон. Она открылась сама, будто ее ждали.
Тепло и запах ударили в лицо. Не враждебные, как в клубе, а древние, густые: сушеные травы, смола, старая древесина, пыль веков и… что-то звериное, слабое, но устойчивое. Внутри было темно. Единственный источник света – тлеющие угли в небольшой каменной печи да слабый луч, пробивавшийся сквозь слюдяное окно. Тени плясали на стенах, покрытых странными, выцветшими узорами – не то оберегами, не то картами неведомых земель. Висели связки сушеных кореньев, пучки трав, пожелтевшие кости мелких зверьков.
И в центре этой полумрачной, дышащей древностью пещеры сидел он. Степан Пыстин.
Он был высоким и худым до костистости, сидел на низкой табуретке у печи, сгорбившись, как большая хищная птица. На нем был темный, грубый домотканый зипун. Лицо… Алексей едва сдержал вздох. Лицо было изрезано глубокими морщинами, как оврагами на высохшей земле. Они пересекали лоб, щеки, сбегали к беззубому рту. Но главное – глаза. Один глаз был мутно-белым, затянутым пеленой катаракты. Другой – черным. Не просто темным, а абсолютно черным, бездонным, как вода Войвыра. И невероятно живым, пронзительным. Этот единственный черный глаз уставился на Алексея с такой силой, что ему захотелось отступить.
– Заходи, чужак, – произнес Степан. Голос был сухим, тихим, как шелест опавших листьев под снегом, но он заполнил все пространство избы. – Ждали тебя.
Алексей шагнул внутрь, дверь скрипнула и захлопнулась за его спиной сама собой. Он почувствовал себя в ловушке.
– Здравствуйте, Степан… Степаныч? – он запнулся. – Я Алексей Гордеев. Этнограф. Из Питера. Приехал…
– Знаю, – перебил старик тем же сухим шелестом. Его черный глаз не моргал, изучая Алексея с ног до головы. – Диссер… диссертацию пишешь. По нашим
Он произнес слово «боги» с легкой, горькой усмешкой.
– Садись.
Алексей опустился на грубую лавку у стены, напротив старика. Диктофон в кармане куртки казался вдруг смешным и бесполезным. Он чувствовал себя подопытным кроликом под взглядом этого черного глаза.
– Да, – подтвердил он, стараясь говорить уверенно. – Уникальный материал. Ваши легенды, обычаи… они мало изучены. Я хотел бы записать ваши рассказы, поговорить с жителями…
– Рассказы? – Степан медленно покачал головой. Морщины на лбу сдвинулись, как живые. – Легенды – для детей. И для чужаков.
Холодный ком сжался в горле Алексея. Анфиса говорила то же самое. Как они все знают?
– Я слышал… какой-то хор. Коллективное пение? Ритуал? – он попытался сохранить научный тон.
Степан издал звук, похожий на сухое потрескивание дров – смех?
– Ритуал? Да. Ритуал приветствия. И предупреждения, – он вытянул длинную, узловатую руку, указывая костлявым пальцем куда-то за стену, в сторону леса и гор. –
Алексей почувствовал, как по спине струится холодный пот. Рационализация трещала: фанатик. Умный, харизматичный фанатик, держащий деревню в страхе. Но атмосфера в избе, этот пронизывающий взгляд, точность, с которой он говорил о пении… это било по нервам.
– Я не хочу никому вредить, – сказал он, и его голос прозвучал слабее, чем он хотел. – Я просто хочу понять. Записать. Сохранить.
– Сохранить? – Степан усмехнулся снова. –
Он медленно поднялся с табуретки. Его фигура, прямая и костлявая, казалось, доставала до черного потолка. Он подошел к Алексею. От него пахло сухими травами, дымом и… холодом древних камней.
– Ты хочешь записать? Записывай.
Он ткнул пальцем в грудь Алексею. Палец был холодным, как лед.
– Записывай вот это. Страх. Сомнение. Холод в животе, когда слышишь шепот в стенах. Гул в ушах, когда поют
Он наклонился, его черный глаз оказался в сантиметрах от лица Алексея. В глубине зрачка, казалось, мерцал отблеск далекого огня или бездонной тьмы.
– Пиши свою диссертацию, чужак. Правдиво. Пиши, что видел. Что слышал. Что
Степан выпрямился и беззвучно отошел обратно к печи, садясь на табурет. Разговор был окончен. Алексей сидел, ошеломленный, его сердце бешено колотилось. Он чувствовал себя опустошенным и… помеченным. Как будто холодный палец старика оставил невидимую метку на его груди.
Он встал, не говоря ни слова, и вышел в холодный, пропитанный туманом воздух. Дверь захлопнулась за его спиной с окончательным скрипом. Он стоял, глотая ледяной воздух, пытаясь прийти в себя. Рационализация кричала: "Сумасшедший! Фанатик!" Но голос был слабым. Гораздо громче звучали слова Степана:
А позади, в темной избе, Степан Пыстин сидел у тлеющих углей. Его черный глаз был неподвижен. На его изборожденном морщинами лице не было ни гнева, ни триумфа. Было лишь древнее, безразличное ожидание. Он медленно провел рукой по странному амулету из черненого металла и желтоватого зуба, висевшему у него на груди. Амулет был теплым.
Глава четвертая
Выход из избы Степана Пыстина был похож на бегство из склепа. Легкий, но пронизывающий холод, исходивший от старика, въелся в кости, и ледяной туман Ыджыд-Войвыра не принес облегчения, только сырость и тот сладковато-гнилостный запах, который теперь казался постоянным фоном этого места. Слова старейшины висели в голове Алексея тяжелыми, ядовитыми гроздьями:
Он брел по грязи, не глядя по сторонам, пытаясь упорядочить хаос в голове. Анфиса предупреждала. Степан подтвердил угрозу. Егорыч не скрывал враждебности. Даже Васёна и пьяные мужики в клубе говорили о здешних "хозяевах" с пугающей искренностью. Диссертация… мысль о ней сейчас вызывала лишь горькую усмешку. Какой дурак полез в этот ад за "уникальным материалом"?
Впереди, из серой пелены тумана, выплыла еще одна изба. Более покосившаяся, чем остальные, с провалившейся кое-где крышей. Окна были забиты тряпьем и кусками фанеры, лишь в одном зияла темная дыра. Но не это привлекло внимание. Дверь. Она была расписана. Вернее, испещрена странными, выцветшими знаками, нарисованными чем-то бурым, похожим на кровь или глину. Спирали, перекрещенные линии, схематические изображения глаз и… лап. Нечеловеческих лап. Перед дверью на колышке висели связки засохших трав и… маленькая, жутковатая кукла из глины и тряпок, с камешками вместо глаз.