Альбина Счастливая – Шепот старой горы (страница 3)

– Ага, – кивнул Прокоп. – Старики говорят. Она спала. А ее разбудили. Теперь не спит. Требует.

Он многозначительно посмотрел на Алексея.

– Чего требует?

– Пельöс (часть), – хрипло сказал мужик с лицом летучей мыши. – Часть от живых. Чтоб не забывали. Чтоб боялись.

В клубе снова повисла тишина. Даже мальчишки у печки притихли. Только бульканье котла и тяжелое дыхание Василисы нарушали ее. Алексей почувствовал, как тепло от самогона сменилось липким холодком под кожей. Этнографический интерес боролся с нарастающим дискомфортом. Они говорили слишком искренне для спектакля.

– А Яг-Морт? – спросил он, чтобы разрядить обстановку. – Его кто-нибудь видел?

– Егорыч видел! – вдруг просипел Сенька с пола у печки. – Ему морду и разодрал! Правда, Егорыч? – Он захихикал.

– Молчи, пасть! – рявкнул Прокоп, но было поздно.

Дверь клуба распахнулась с грохотом. На пороге стоял Егорыч. Он был мокрый, в грязи по колено, его обезображенное лицо было темно-багровым от злости или холода. Он тяжело дышал, его свинцовые глаза метали молнии.

– Чего брешешь, ублюдок?! – зарычал он, шагая к мальчишкам. – Я тебе щас пасть-то поправлю, сука! – Он занес огромную, корявую руку.

– Егорыч! – властно крикнула Василиса, стукнув палкой об пол. – Не балуй! Самогон хошь? Садись!

Егорыч замер, его грудь вздымалась. Он плюнул на пол, прямо перед перепуганными, но все еще хихикающими мальчишками, и грузно опустился на лавку напротив Алексея. Василиса налила ему полный стакан самогона. Он опрокинул его одним движением, не поморщившись, и хлопнул стаканом об стол.

– Чего тут, ученый, допытываешься? – спросил он, уставившись на Алексея своим единственным зрячим глазом. Взгляд был мутным, но невероятно тяжелым. – Сказки записываешь? А может, правду хочешь услышать?

Алексей почувствовал, как сжимается желудок. Самогон ударил в голову, мир слегка поплыл.

– Правду всегда интересно, – выдавил он.

Егорыч хрипло рассмеялся.

– Правда… она, блядь, кусается. Как та Чумья в шахте. Как Яг-Морт в лесу.

Он наклонился через стол, от него пахло дешевым табаком, потом и звериной немытой шкурой.

– Ты думаешь, мы тут для тебя спектакль разыгрываем? Уроды кривые, да? Страшилки рассказываем? – Он ткнул пальцем в свое обожженное лицо. – Это не спектакль, пид… студент. Это жизнь здесь. Ты в чужой жизни копошишься. А чужие жизни… они не любят, когда их ковыряют. Особенно эту жизнь.

Он мотнул головой в сторону окон, в серую муть тумана.

– Она тебя… заметила.

Тишина в клубе стала гробовой. Даже Василиса перестала помешивать варево в котле. Мужики замерли. Мальчишки перестали хихикать. Алексей почувствовал, как по спине ползет ледяная полоса. Не от слов, а от той абсолютной, животной убежденности, с которой их произнес Егорыч. От осознания, что в этом взгляде нет игры. Есть знание. И предупреждение.

– Самогонка, – пробормотал Алексей, отводя взгляд. Ему нужно было что-то сказать, сделать. Он допил свой стакан. Огонь снова обжег горло, но уже не согрел.

Егорыч усмехнулся, откинулся на лавке.

– На, Васёна, налей еще ученому! Пусть сьöлöм (сердце) не болит! – он громко захохотал, но в смехе не было веселья. Была горечь и что-то еще… триумфальное?

Алексей не стал отказываться. Новую порцию самогона он выпил быстрее. Туман в голове сгущался, сливаясь с туманом за окном. Голоса мужиков, снова заговоривших о чем-то своем (о сломанной ловушке, о плохом клеве у реки), доносились как сквозь вату. Шепот в стенах избы забылся, заменившись гудением в ушах. Даже зловещие слова Егорыча отступили, превратившись в размытое пятно тревоги.

Он смотрел на мутную жидкость в стакане. На отражение коптящей лампочки в потолке. И вдруг… в гул голосов вплелось что-то иное. Сначала тихое, едва слышное. Монотонное. Несколько голосов. Не здесь, в клубе. Откуда-то снаружи. Из тумана. Голоса пели. Или начитывали? На том же незнакомом, гортанном языке, который он слышал прошлой ночью в стенах. Тот же напев, что мерещился сквозь шепот.

"Ыджыд Из, кодь тулысь… Кывзы миян сьыланкывсö…"

Мелодия была простой, но бесконечно унылой. Похоронной. Она вползала в сознание, цеплялась за нервы. Алексей поднял голову. Мужики за столом притихли, прислушиваясь. Василиса замерла у котла. Даже Егорыч перестал жевать. На лицах не было удивления. Было… сосредоточенное внимание. Или ожидание?

– Что это? – прошептал Алексей, его язык заплетался от самогона.

Василиса медленно повернула к нему свое заплывшее лицо. В ее крошечных глазках не было ни страха, ни удивления. Была глубокая, древняя усталость.

– Онысь, – прохрипела она так тихо, что он едва расслышал. – Предки поют. Или земля. Петасны (Приближаются).

Она перекрестилась странным, нехристианским жестом – не от лба к животу, а от левого плеча к правому, касаясь пальцами рта.

– Кушай, ученый. Пока можешь.

Напев снаружи нарастал. Голоса сливались в один протяжный, скорбный стон, пронизывающий туман и стены клуба. Алексей сглотнул. Холодный пот выступил на лбу, смешиваясь с жаром самогона. Рационализация дала сбой. Это было слишком громко. Слишком реально. Слишком… направленно.

Он посмотрел в окно. В серой мути тумана ничего не было видно. Но он чувствовал. Чувствовал, что там, в этом молочном хаосе, что-то стоит. Много чего. И слушает. И поет. И ждет.

Диссертация внезапно показалась ему невероятно глупой и опасной затеей.

Глава третья

Утро после клуба встретило Алексея свинцовым небом и тем же нерассеявшимся туманом, цепким и холодным, как саван. Голова гудела адской кузницей – последствия самогона Васёны и бессонной ночи, наполненной пьяными страхами и тем жутким напевом из тумана. Онысь. Предки. Земля. Даже сквозь похмельный туман воспоминание о том скорбном, многоголосом стоне заставляло его кожу покрываться мурашками. Рационализация работала на пределе: массовая истерия, коллективный психоз, усиленный алкоголем и изоляцией. Но рациональная часть его сознания трещала по швам. Звук был слишком реальным.

Он выпил ледяной воды из походной фляги, пытаясь прогнать тошноту и остатки жуткого напева, впившегося в память. Сегодня – Степан Пыстин. Старейшина. Ключ ко всему. Или главный режиссер этого спектакля? Алексей снова достал диктофон. Батарея мигала тревожно. Он нажал запись.

«День второй. Похмелье. – Голос хриплый, надломленный. – Вчерашний вечер… клуб. Егорыч. Пьяные россказни о Чумье и шахтах. Самогон Васёны – оружие массового поражения. И… акустический феномен? Массовая галлюцинация? Некий групповой напев снаружи. Жители идентифицировали его как «Онысь» – духов предков или земли. Степень их веры… пугающе высока. Сегодня цель – найти Степана Пыстина. Центр местного… фольклорного культа?»

Он выключил диктофон. Тишина в избе казалась еще более зловещей после вчерашнего шепота и напева. Он быстро собрался, стремясь вырваться из этого сырого, пропитанного мифами узилища.

На улице грязь вязкая, как смола. Туман резал лицо ледяными иглами. Алексей двинулся туда, где, по словам Васёны, жил старейшина – на самый дальний конец деревни, у кромки леса. По дороге он решил подойти к реке – умыться, привести себя в порядок перед важной встречей. Войвыр Ю. Черная вода.

Он спустился по скользкому, глинистому спуску к берегу. Река текла медленно, почти незаметно, как густая нефть. Поверхность была гладкой, маслянистой, отражая серое небо бездонными черными пятнами. От нее несло холодом, сыростью и тем же сладковато-гнилостным запахом, что и в первый день. Алексей наклонился, зачерпнул горсть воды. Она была ледяной и… странно тяжелой. Он умыл лицо. Холод обжег, но не освежил. Ощущение липкой пленки осталось.

И тут он увидел ее.

Она стояла чуть поодаль, у самой кромки воды, где черная гладь реки сливалась с туманом. Высокая, стройная, в простом темном платье и серой шали, наброшенной на голову. Ее лицо, обращенное к реке, было бледным, почти прозрачным в этом сером свете. Но когда она услышала его шаги и обернулась, Алексей замер.

Анфиса. Он сразу узнал ее по описанию – единственная "нормальная" в этом царстве уродов. Но "нормальная" – не значит простая. Ее глаза. Огромные, темные, почти черные. Они смотрели не на него, а сквозь него, с таким глубоким знанием и печалью, что ему стало не по себе. В них не было ни любопытства, как у Васёны, ни тупой злобы, как у Егорыча, ни хищного интереса, как у "мальчиков". Была лишь бесконечная усталость и… предостережение.

– Вы не должны были приезжать, – сказала она.

Голос тихий, чистый, с едва уловимым акцентом, делающим русскую речь чуть певучей. Никакого грубого диалекта. Это было неожиданно.

Алексей опешил.

– Здравствуйте. Я… Алексей Гордеев. Этнограф. Изучаю…

– Знаю, – она перебила его мягко, но твердо. Ее взгляд скользнул по его лицу, будто читая его похмельные страдания и ночные страхи. – Все здесь знают. Чужак. Тулыс (весна) в Ыджыд-Войвыре приносит не ростки, а чужаков. И смерть. – Она отвернулась, снова глядя на черную воду. – Уезжайте. Пока можете.

– Почему? – Алексей шагнул ближе, чувствуя, как внутри закипает смесь возмущения и интереса. – Что здесь такого страшного? Стариковские сказки? Пьяные байки? Я приехал за правдой.

Анфиса медленно покачала головой, не глядя на него.

– Правда здесь… она не для бумаги. Она съедает. Как Войвыр Ю, – она кивнула на реку. – Смотрите в воду долго – и она позовет. Онысь петас (Духи рядом). Они всегда рядом. Особенно с тех пор, как вы приехали. Вы их разбудили.