Альбина Счастливая – Полли в роли охотницы за привидениями (страница 5)
– Но сегодня же четверг! – чуть не взвыла я.
– Значит, в следующий вторник, – невозмутимо ответила З.И. Моргунова и уткнулась в свой компьютер, на экране которого застыл пасьянс «Косынка».
Я пошла к окну, где на подоконнике действительно лежала потрёпанная папка с надписью «Наш край». Внутри были аккуратно подшитые вырезки: открытие детской площадки (1982), победа местного хора в областном смотре (1978), статья о передовом сталеваре (1965). Всё было прозаично, скучно и не имело ни малейшего отношения к трагедии.
Отчаяние начало подступать. Может, Галина Петровна всё выдумала? Нет, не могла! Я сама слышала! Вдруг мои глаза упали на жёлтую, полуистлевшую страничку, выпавшую из общей подшивки. Это была газетная полоса. «Луч», май 1968 года.
И там, в нижнем углу, в разделе «Происшествия», я увидела это. Небольшую заметку, всего в несколько строчек.
«Трагический инцидент.
Вот и всё. Ни имени полностью, ни названия учреждения, ни деталей. Но для меня это был ярчайший прожектор, выхватывающий истину из тьмы времени. Актриса. А. В. (Алиса Воронцова!). Несчастный случай. При
Я вытащила блокнот и начала быстро, дрожащей от возбуждения рукой, конспектировать:
Я перечитала заметку ещё раз. «Получила смертельную травму». Как это по-канцелярски, как бесчувственно! За этими словами скрывалось падение с высоты. С балкона. Балкона, с которого до сих пор доносятся шёпоты.
Мне нужно было больше. Я подошла к стойке с новой решимостью.
– Зоя Ивановна! – сказала я, прочитав имя на табличке. – Вот эта заметка! Мне срочно нужны следующие номера «Луча» за май и июнь 1968! Была ли продолжение? Судебная хроника?
Зоя Ивановна оторвалась от косынки с таким видом, будто я потребовала у неё пергаментные свитки из гробницы Тутанхамона.
– Подшивка за тот год неполная. Июньских номеров нет. Утрачены.
– Утрачены? – прошептала я. Моё воображение уже рисовало мрачные картины: кто-то специально изъял их, чтобы скрыть правду!
– Сгнили в подвале, когда трубу прорвало, – безжалостно прояснила библиотекарь. – Бывает. Что-то ещё?
Я покачала головой, прижимая к груди блокнот с бесценной записью. Мне было достаточно. Эта крошечная, выцветшая заметка была не документом. Она была уликой. Первым официальным признанием того, что
Я вышла из библиотеки на промозглый ветер, но мне было жарко. В голове выстраивалась логическая цепочка, прекрасная в своей ясности:
1. Талантливая актриса Алиса Воронцова погибла в ДК «Рассвет» при загадочных обстоятельствах (факт, подтверждённый прессой!).
2. Расследование, возможно, было замято (иначе зачем скрывать подробности? Зачем «утрачивать» газеты?).
3. Её дух не обрёл покой и до сих пор бродит по месту своей гибели (личный опыт, подтверждённый акустически и визуально).
4. Недавние мелкие кражи (цемент) – могут быть либо знаками, либо… попыткой кого-то живого воспользоваться дурной славой места для прикрытия своих дел? Нет, слишком сложно. Версия с призраком элегантнее.
Я почти бежала домой, обдумывая следующий шаг. Заметка была важна, но этого мало. Нужны живые свидетели. Люди, которые помнили. Кто-то, кто мог пролить свет на «невыясненные обстоятельства».
И тут я вспомнила про Галину Петровну. Она говорила: «
Меня осенило. Паб! «Английский Слон»! Там всегда сидят местные мужики в возрасте. И среди них мог быть кто-то, кто помнит. Да и Тимофей, бармен, он наверняка что-то слышал. Он же всё слышит.
План действий был готов. Вечером, после сна, я направлюсь в «Слона». Не как Полли, ночной сторож, а как Полли, частный детектив, ищущий нити, ведущие в прошлое. Я чувствовала, как сюжет набирает обороты. Из тихого готического ужаса он начинал превращаться в остросюжетное расследование. И я была в его центре.
Эта маленькая, скупая заметка стала для меня не просто клочком бумаги. Она была пропуском в мир большой тайны. И я была намерена этим пропуском воспользоваться по полной программе.
ГЛАВА 9. РАЗГОВОР С БАРМЕНОМ ТИМОФЕЕМ
«Английский Слон» был оазисом искусственной, но тёплой реальности. Здесь пахло не пылью и тайной, а пивом, чипсами и влажной тряпкой. Название было самым ироничным в районе: внутри не было ничего английского, кроме выцветшей фотографии Биг-Бена над стойкой, да и слон если и был, то только в виде потёртой игрушки на полке с дешёвым виски. Но здесь собиралась своего рода агора, местный форум, где за столиками сидели мужики, чьи лица были картами местности со всеми её ямами и ухабами.
Я вошла с видом заговорщика, окинула взглядом полумрак. Сразу заметила знакомые спины, согнутые над кружками, но мне нужен был не просто свидетель. Мне нужен был оракул. Тимофей.
Он стоял за стойкой, вытирая бокал. Высокий, худой, с лицом, которое, казалось, было вырезано из очень старого, молчаливого дерева. Он никогда не говорил лишнего, но когда смотрел на тебя своими спокойными, тёмными глазами, возникало чувство, что он не просто слушает, а
– Тимофей, – сказала я, подсаживаясь к стойке на высокий табурет. – Мне нужен твой совет. Как философа.
Он кивнул, не переставая вытирать бокал, и поставил передо мной стакан с водой. Бесплатно. Это был его высший знак внимания.
– Я веду расследование, – начала я, понизив голос, хотя грохот из колонок и гомон вокруг заглушили бы и крик. – Историческое. О ДК «Рассвет». Об одной трагедии.
Тимофей поставил бокал на полку и медленно скрестил руки на груди. Его взгляд был направлен на меня, но казалось, что он смотрит сквозь, на что-то, стоящее за моей спиной. Возможно, на того самого выцветшего слона.
– Слушаю, – произнёс он. Это было не слово, а разрешение продолжить.
Я выложила ему всё. Не шепот духов и не паутину, а факты. Статью из «Луча». «Невыясненные обстоятельства». Исчезновение последующих номеров. Легенду об Алисе Воронцовой. Я говорила страстно, проводя параллели с классическими сюжетами о нераскрытых преступлениях и неприкаянных душах. Голос мой то взлетал драматически, то переходил на конспирологический шёпот.
Тимофей слушал. Не перебивал. Не морщился. Не улыбался. Он просто слушал, как слушают шум дождя за окном. Когда я закончила, выдохнув и сделав глоток воды, в воздухе повисла пауза. Её нарушил только крик пьяного сантехника дяди Васи у дальнего столика: «Да она тебя никогда не любила!»
– И что ты собираешься делать? – спросил Тимофей. Его голос был низким, ровным, без единой ноты осуждения или одобрения.
– Установить контакт! – выпалила я. – Узнать правду. Помочь ей обрести покой. Это же… это долг! Долг перед искусством, перед памятью!
– Контакт, – повторил он задумчиво. – С тем, что, возможно, просто хочет, чтобы его оставили в покое.
Я откинулась, поражённая. Это была точка зрения, которая мне в голову не приходила. Призрак как интроверт? Неупокоенная душа, которой надоело, что её беспокоят?
– Но она же
– Или это здание шепчет, – сказал Тимофей. – Дерево, кирпич, трубы. Они старые. У них есть своя память. Свои звуки. Не всегда нужно искать в них чужую душу. Иногда достаточно признать, что у места есть свой голос.
Его слова были как струя холодной воды. Они не отрицали мои ощущения, но предлагали иную, скучную, архитектурную интерпретацию. Мне это не нравилось.
– Ты не веришь в призраков? – спросила я почти с вызовом.
Тимофей наконец оторвал взгляд от пространства за моей спиной и посмотрел прямо на меня. В его глазах я прочитала не веру или неверие, а что-то вроде глубокой, древней усталости от всех человеческих категорий.
– Я верю, что прошлое оставляет следы, – сказал он. – И что мы часто видим в этих следах то, что хотим увидеть. Особенно если нам одиноко. Или скучно.
Он повернулся, взял с полки за стойкой книгу. Небольшую, в тёмно-синей обложке, без яркой надписи. Протёр её от пыли рукавом и положил на стойку передо мной. «Миф и реальность. Структуралистский подход к архетипам». Автора я не разглядела.
– Почитай, – сказал он просто. – Может, поможет отделить одно от другого.
Я взяла книгу. Она была тяжёлой, несмотря на небольшой формат. Я не была уверена, что смогу её одолеть – слова в аннотации были длиннее, чем некоторые мои монологи. Но сам жест… Это был жест не бармена, а жреца, передающего священный текст. Я прижала книгу к груди, ощутив шершавость обложки.
– Спасибо, – сказала я искренне. – Я… изучу.