Альбина Счастливая – Полли в роли охотницы за привидениями (страница 4)
Вернувшись в каптёрку под утро, я сделала в блокноте новую запись. Не в журнале для Фёдора Игнатьевича. В своём, секретном.
«
Я откинулась на стуле, закрыла глаза. Усталость валила с ног, но внутри пело ликование. Фёдор Игнатьевич со своим цементом, Серёга со своими чебуреками… Они жили в плоском, скучном мире. А я прорвалась за кулисы реальности. Я говорила с призраком. Вернее, начинала диалог.
И пока город за окном просыпался к очередному серому дню, я уже строила планы. Как развить этот контакт? Как задать вопросы? Блюдечко? Доска? Нужно посоветоваться с Галиной Петровной. Она в этих материях, должно быть, разбирается.
Я уснула прямо за столом, положив голову на раскрытый томик «Бесприданницы». Мне снился балкон, полный незримых зрителей, и одинокий голос, читающий про несчастную любовь. Это был самый прекрасный сон за последние годы.
ГЛАВА 7. ВИЗИТ СЕРЁГИ
Следующий день я встречала в состоянии приятной внутренней взвинченности. Мир обыденности – пыльные автобусы, очередь в «Пятёрочке», промозглый ветер с промзоны – казался теперь лишь декорацией, ширмой, за которой разворачивалась настоящая, полная тайны жизнь. Моя жизнь.
Я пыталась поделиться своим открытием с Валентиной Степановной, забежав за пельменями.
– Бабуль, представляешь, там дух актрисы! Шепчет! – выпалила я, едва переступив порог.
Она посмотрела на меня поверх очков, медленно помешивая ложкой в кастрюле.
– Это который цемент уволок? Хорош дух. Хозяйственный. На том свете, видать, ремонт.
Больше я не пыталась. Проклятие непонимания – обычный удел гениев и провидцев.
Вечером, перед сменой, я нарядилась. Не в телогрейку, а в свой самый драматичный чёрный свитер с высоким воротником, который делал меня похожей на юного готического поэта, слегка обветренного на подмосковных сквозняках. Сегодняшняя ночь была не просто работой. Это была встреча.
И встреча не заставила себя ждать. Только я разожгла в каптёрке маленькую, трещащую электроплитку, чтобы вскипятить чайник, как в дверь постучали. Не так, как стучит Фёдор Игнатьевич (удар грома), а робко, но настойчиво.
Сердце ёкнуло.
– Войдите, – сказала я голосом, сорвавшимся на шепот, и поправила воротник.
Дверь открылась, и в проёме возник Серёга. В своей неизменной полицейской куртке, с уставшим, но тёплым лицом. В руке он держал бумажный пакет, от которого вкусно пахло жареным тестом.
– Привет, Поля. Проходил мимо, – сказал он просто и вошёл, будто так и было заведено последние лет десять.
Моё возвышенное настроение слегка обмякло, как воздушный шарик, но не лопнуло. Серёга был частью того другого, плоского мира, но он был
– О, Серёг! – воскликнула я, принимая пакет. Запах чебурека на мгновение перебил запах тайны. – Ты как раз к моему первому акту!
Он сел на табурет, заняв почти всё свободное пространство каптёрки, и огляделся. Его взгляд, привычный выискивать нарушение, скользнул по моему блокноту, раскрытому на странице с зарисовкой балкона и надписью «Алиса (?)», по томику Островского, по электроплитке, включенной в тройник через три удлинителя (нарушение правил пожарной безопасности).
– Охраняешь? – спросил он, снимая шапку и проводя рукой по коротко стриженым волосам.
– Не просто охраняю, – таинственно ответила я, откусывая чебурек. Горячий жир обжёг губу, но я сделала вид, что не замечаю, сохраняя многозначительное выражение. – Здесь, Серёг, творятся тёмные дела. Дела, уходящие корнями в прошлое.
Он медленно кивнул, не отрывая от меня взгляда. В его карих глазах читалась знакомая смесь терпения, усталости и лёгкой тревоги.
– Мешок цемента, значит, тоже в прошлое ушёл? – уточнил он практично.
– Цемент – это лишь верхушка айсберга! – парировала я, махнув рукой. – Это знак. Сигнал. Как первая нота в симфонии ужаса.
– Понятно, – сказал Серёга. Он никогда не спорил. Он принимал информацию к сведению, как принимал рапорты о разбитых фонарях или гуляющих без поводка собаках. – А конкретнее?
Я колебался секунду. Сказать ему про Алису? Он же практик. Материалист. Он начнёт говорить про сквозняк и голубей. Но мне вдруг страшно захотелось, чтобы хоть кто-то из
– Здесь… обитает сущность, – выдохнула я, понизив голос. – Дух актрисы. Трагически погибшей. Она не упокоена. И она… говорит со мной.
Я ждала смеха, скептической усмешки, отеческого похлопывания по плечу. Но Серёга просто внимательно смотрел на меня. Потом его взгляд скользнул к потолку, к старой трещине, пересекавшей угол, и обратно ко мне.
– И что она говорит, твоя… сущность? – спросил он нейтрально.
– Пока шепчет. Отрывки. Из классики. Но я чувствую – она хочет большего. Контакта. Она ищет помощи, – я проникновенно посмотрела на него. – Это же чистый водевиль! Только трагический!
Серёга вздохнул. Это был не раздражённый вздох Фёдора Игнатьевича, а какой-то очень глубокий, изношенный.
– Поля, – сказал он мягко. – Ты тут одна ночами. Старое здание. Скрипит всё, гудит. Бабка тебе наболтала, а ты впечатлительная. Лучше скажи – трубы текут? Плитка в туалете не отвалилась? Окна целы?
Он думал о её безопасности. Всегда думал о её безопасности, а не о тайнах мироздания. Это было трогательно и в высшей степени раздражающе.
– Всё цело! – с вызовом ответила я. – И это не бабкины сказки! Я сама слышала!
– Хорошо, слышала, – покорно согласился он. – Только… если что – не геройствуй, ладно? Не надо с призраками в рукопашную. Позвони. Мне. Даже если… послышится что. Окей?
В его голосе прозвучала такая незащищённая, глупая забота, что мне на миг стало стыдно за свой пафос. Но только на миг.
– Тёмные дела, Серёг, – повторила я загадочно, откусывая ещё кусок чебурека. – Не для участковых.
Он снова кивнул, поняв, что дискуссия закрыта. Потянулся за шапкой.
– Ладно. Я пойду. Будь осторожней. И… плитку эту выключай, когда докипятишь, а то спалить можешь не только чайник.
– Спасибо за еду, – сказала я уже обычным голосом.
– Не за что, – он уже был в дверях, но обернулся. – Поля… балкон там у вас, говорят, аварийный. Не лазай, а?
Дверь закрылась. Я осталась одна, доедая чебурек. Его визит внес диссонанс. Он принёс с собой запах улицы, простые заботы и этот невыносимо тёплый, практичный взгляд, который видел во мне не исследователя потустороннего, а вечно замерзающую, вечно голодную и вечно влипающую в истории Полю.
Я отряхнула крошки с чёрного свитера. Нет. Он не понимал. Не мог понять. Его мир был слишком тесен для таких открытий.
Но что-то в его последних словах засело в мозгу. «Балкон аварийный». И его взгляд, когда он это говорил… не просто забота. Была в нём тень чего-то ещё. Опасения? Неужели он, в своей полицейской простоте, тоже чувствовал, что с балконом что-то не так? Не мистически, а по-мужски, по-рабочему?
Я отбросила мысль. Нет, конечно. Он просто перестраховывался. Как всегда.
Допив чай, я бросила взгляд на чёрную дверцу в зале, едва видную из приоткрытой двери каптёрки. Там, наверху, ждала меня не упокоенная душа. А здесь, в мире живых, обо мне беспокоился участковый Ковальчук. Было даже немного приятно. Как в хорошем спектакле – трагическая героиня и её верный, но непонятливый оруженосец.
Теперь можно было выходить на сцену. Второй акт начинался.
ГЛАВА 8. ИССЛЕДОВАНИЕ
Следующий день был посвящён научному поиску. Интуиция и шёпоты духов – это, конечно, хорошо, но настоящему детективу нужны факты. Как Шерлоку Холмсу. Или, на худой конец, как мисс Марпл. Только у меня не было ни трубки, ни вязания, ни даже доступа в интернет – на моём древнем телефоне закончились деньги, а халявный вай-фай в «Пятёрочке» ловился только у входа, и то если стоять под вытяжкой от шаурмичной.
Поэтому мой путь лежал туда, где хранились знания в их аналоговой, вечной форме. В районную библиотеку имени какого-то космонавта, чьё имя всегда стиралось с вывески.
Библиотека пахла тем же, чем и ДК – пылью, бумагой и тихим отчаянием. За столом сидела женщина с вечно поднятой бровью и выражением лица, говорящим: «Я знаю, что вы ничего не знаете, и это меня печалит». Я подошла к ней с видом учёного, на пороге великого открытия.
– Здравствуйте. Мне нужны материалы по истории местной культуры. В частности, о Дворце культуры «Рассвет». И об актрисе Алисе Воронцовой.
Библиотекарь (табличка гласила «З.И. Моргунова») медленно подняла на меня глаза. Её взгляд оценил мой драматичный чёрный свитер, мои горящие глаза и, видимо, счёл это недостаточным основанием для нарушения покоя архивов.
– Читательский? – спросила она односложно.
– У меня… он просрочен, – призналась я. – Но это для исследования! Очень важного!
Она вздохнула так, будто я попросила поднять Титаник.
– Местная краеведческая папка – в зале, у окна. Подшивки газет «Луч» за 60-70-е – в хранилище. Доступ по записи. Во вторник. С четырёх до пяти.