Альбина Счастливая – Полли в роли охотницы за привидениями (страница 3)
И я уже видела, как опускается занавес этого действия, оставляя в воздухе один-единственный вопрос: если это были старики, то зачем им понадобилось ходить на цыпочках?
ГЛАВА 5. ЗНАКОМСТВО С ГАЛИНОЙ ПЕТРОВНОЙ
От разочаровывающей прозы утреннего разбора меня спас запах. Не призрачный аромат увядших цветов, а совершенно земной, властный и манящий запах крепкого чая и чёрного хлеба. Он вился из-под двери с табличкой «Обслуживающий персонал», которая находилась аккурат между туалетом и котельной.
Я, как зомби, поплёлась на этот запах. За дверью оказалась крошечная комнатка, совмещавшая в себе функции подсобки, раздевалки и чайной. Там, за столом, покрытым клеёнкой с выцветшими розами, сидела полная женщина в синем халате и платке. Перед ней дымилась кружка, а на блюдце горой лежали сухари. Это была Галина Петровна, уборщица.
– Заходи, родная, не стесняйся, – сказала она, не глядя, будто ждала меня. Голос у неё был густой, тёплый, как этот чай. – С ночной сдачи? Видок у тебя, как у того приведения, про которое вон старики в подъезде болтают.
Я авансом простила ей сравнение с призраком и рухнула на табурет напротив.
– Галина Петровна? Я Поля, новый ночной сторож.
– Знаю я, знаю, – она отхлебнула чаю и прищурилась. – Фёдор Игнатьич уже по всему зданию протрубил, что у нас теперь своя экстрасенс появилась. Цемент призраки увели, говоришь?
Я покраснела, но внутренне обрадовалась. Хоть кто-то отнёсся к моей теории не как к клиническому идиотизму!
– Я не утверждаю категорично, – сказала я, принимая из её рук стакан с чаем (горячий, сладкий, живительный). – Но ночью здесь действительно… неспокойно. Звуки. Шёпот на балконе.
Галина Петровна кивнула так мудро и многозначительно, будто я только что поведала ей великую тайну мироздания.
– На балконе, говоришь? Ну, конечно. Там она и есть.
Моё сердце замерло.
– Кто… она?
Уборщица обвела взглядом комнату, хотя кроме нас и фикуса с пыльными листьями тут никого не было, и наклонилась ко мне через стол.
– Алиса Витальевна. Воронцова. Актриса. Играла тут в шестидесятых. Красота – загляденье! Голос – как серебряный колокольчик. Все мужики за ней с повинной головой ходили.
Она говорила шёпотом, и в её глазах вспыхивали огоньки того самого азарта, с которым рассказывают самые сочные сплетни.
– И что… с ней случилось? – спросила я, замирая.
– А никто толком не знает, – смачно ответила Галина Петровна, отламывая кусок сухаря. – Погибла. Трагически. Тут, в «Рассвете». Говорят, вечером спектакль был, «Бесприданница», а утром… нашли. На том самом балконе.
У меня перехватило дыхание. Это было гениально! Это было совершеннее любой придуманной мной истории!
– Несчастный случай? – прошептала я.
Галина Петровна сделала многозначительную паузу, дав информации набрать вес.
– Кто его знает. Официально – да. Упала, ударилась. Но… – она снова оглянулась, хотя фикус явно не представлял угрозы, – но поговаривали, что несчастная любовь. Или зависть. Места ей, молодой, не давали. Тёмная история. Очень тёмная.
Она отпила чаю, удовлетворённая произведённым эффектом. Я сидела, вцепившись в стакан, и в голове у меня уже выстраивался целый фильм. Чёрно-белый. Камера медленно едет по пустому балкону, останавливается на бархате перил… Тень, крик, тишина.
– И… её дух до сих пор здесь? – выдавила я.
– А куда ему деваться-то? – философски заметила Галина Петровна. – Не упокоен. Правды не знает. Вот и бродит. Особенно на балконе. По ночам. Жалобно так… шепчет иногда. Монолог свой, из «Бесприданницы». Я сама не слышала, конечно, – она быстро добавила, заметив мой горящий взгляд, – но бабка Марфа, что раньше полы мыла, клялась, что слышала. Перед самой пенсией. У неё потом давление скакало.
Это было уже слишком. Это было подарком судьбы. Не просто «странные звуки». А конкретный призрак конкретной трагической актрисы! Моя роль из ночного сторожа мгновенно эволюционировала в роль исследователя паранормального и, возможно, избавителя от проклятия!
– Галина Петровна, а где можно про неё узнать подробнее? Может, фотографии есть? – засыпала я её вопросами.
– В музее городском, наверное, пылится что-то. Да кому оно сейчас надо-то? – она махнула рукой. – Все забыли. Только стены помнят. Да мы, старики.
Она взглянула на меня с внезапной жалостью.
– Ты, девонька, только умом не тронься тут. Одной ночевать-то страшновато, я понимаю. Воображение разыграется. Лучше радио включи, «Вести FM». Новости послушай. Оно и не так жутко будет.
Но её предостережение пролетело мимо моих ушей. Я уже не слышала ничего, кроме зова истории. Алиса Воронцова. Неупокоенный дух. Балкон. Всё сошлось идеально, как детали пазла.
– Спасибо вам, Галина Петровна, – сказала я искренне, вставая. – Вы не представляете, как это… важно.
– Важно-неважно, – пробурчала она, уже моя кружку. – Ты смотри, чайник не обесточь, уходя. И пол в фойе я сегодня мыла, не разлей ведро.
Я вышла из комнаты, но мир вокруг уже преобразился. Коридор «Рассвета» был теперь не просто коридором. Это были кулисы трагедии. Каждая тень хранила память. Каждый скрип мог быть её шагом. Я подняла глаза в сторону зрительного зала, к тёмному прямоугольнику входа на балкон.
Теперь у моих ночных звуков было имя. Алиса.
И я была твёрдо намерена с ней познакомиться поближе. Не для того, чтобы пугаться. А для того, чтобы помочь. Или, на худой конец, заполучить беспрецедентный материал для будущего моноспектакля «Диалог с призраком». Это же был бы фурор!
Следующая ночь не могла наступить достаточно быстро.
ГЛАВА 6. ЗВУКИ С БАЛКОНА
Вторая ночь была иной. Теперь я не просто сторож, а человек, посвящённый в тайну. Я знала,
Первые часы прошли в напряжённом ожидании. Я делала обходы с неестественной торжественностью, задерживаясь у входа на балкон, узкой чёрной дверцы в стене зрительного зала. Она была заперта на маленький висячий замочек, который я, следуя инструкции, не открывала. «Там голуби», – сказал Фёдор Игнатьевич. Я же знала истинную причину. Там –
Я принесла с собой книгу – не Станиславского, а томик Островского, найденный на пыльной полке в кабинете завхоза. «Бесприданница». Я держала её наготове, как пароль.
Полночь. Тишина была густой и напряжённой, как струна перед щипком. Я сидела в каптёрке, пожирая сухари, оставленные Галиной Петровной, и вслушивалась. Трубы отстукивали свою монотонную песню. Капля в ведро – раз, два, три… И тут.
Не шорох. Не скрип. Это было похоже на долгий, печальный выдох. Он шёл откуда-то сверху, справа. Сразу с нескольких точек, будто эхо гуляло по пустому чердаку. Я замерла, перестав жевать. Выдох повторился. Теперь он был протяжнее, с лёгким вибрирующим звуком на конце, почти стоном.
«Сквозняк», – сказал бы Фёдор Игнатьевич. «Вентиляция», – зевнул бы Серёга. Но я-то знала истину. Это был вздох тоски. Тоски по сцене, по свету рампы, по несбывшемуся.
Я взяла фонарь и, стараясь дышать как можно тише, вышла в зрительный зал. Луч света, дрожа, пополз вверх, к барьеру балкона. Там было пусто и темно. Я стояла внизу, как зритель в пустом зале, а наверху, в царстве теней, происходило своё действо.
И тогда я услышала голос.
Нет, не слова. Пока не слова. Это был шёпот. Неразборчивый, шелестящий, как страницы старой книги, которые листает невидимая рука. Он исходил чётко с балкона. Не слева, не справа – по центру. Там, где должно быть лучшее место. Шёпот нарастал, превращался в тихое бормотание, в котором я отчаянно пыталась уловить знакомые интонации, ритм…
И я поймала. Обрывок. Два слога, вынесенных чуть громче других: «…не-на…»
Сердце заколотилось как сумасшедшее. «Не-на»? «Не могу»? «Не надо»? «Не надейся»? Мой мозг, опьянённый адреналином и томиком Островского, выдал мгновенную расшифровку. Это же из монолога Ларисы! «
Это было оно. Неопровержимое доказательство. Призрак не просто вздыхал. Он
Я не помнила, как оказалась у самой сцены, в нескольких шагах от чёрной дверцы на балкон. Лоб был влажным, рука, держащая фонарь, дрожала.
– Алиса? – прошептала я в ледяную темноту зала. Голос сорвался, звучал жалко и глупо.
Шёпот прекратился. Воцарилась мёртвая, давящая тишина. Даже трубы затихли, будто прислушиваясь. Я боялась пошевелиться, боялась спугнуть этот хрупкий, только что установившийся контакт.
И тогда ответ пришёл. Но не в виде звука. Сверху, с самого края балкона, медленно, грациозно, как осенний лист, спустилась и закружилась в луче моего фонаря тончайшая серебристая нить паутины. Она опустилась прямо перед моим лицом, колеблясь от моего дыхания, и повисла, сверкая призрачным блеском.
Я отшатнулась. Рациональный ум кричал: «Паук! Старая паутина! Сквозняк!» Но всё остальное во мне – актриса, мечтательница, охотница за тайнами – видело другое. Это был знак. Эфемерная, почти невесомая нить связи. Привет с того света. Ответ на моё обращение.
– Я понимаю, – выдохнула я, глядя на трепещущую нить. – Ты не одна. Я здесь. Я услышала.
Больше в эту ночь ничего не произошло. Шёпот не возобновлялся. Но для меня его уже и не требовалось. Контакт был установлен. У меня теперь была не просто теория. У меня был свидетель. Вернее, свидетельница.