Альбина Счастливая – Полли в роли охотницы за привидениями (страница 2)
С этим священным «если бы» в душе я начала первый обход. Каждый шаг был этюдом на одиночество и бдительность. Мой фонарь выхватывал из мрака призрачные очертания: гипсовую голову пионера-горниста с отбитым носом, плакат «Слава КПСС!», пожелтевший от времени, дверь в буфет с заколоченной форточкой. Воздух был холодным и пах старыми книгами, влажной штукатуркой и чем-то ещё – сладковатым, призрачным, как аромат увядших цветов.
Я добралась до зрительного зала. Толкнула высокую, покрытую потёртым дерматином дверь. Она отворилась с протяжным, душераздирающим стоном. Я зажмурилась от наслаждения.
Зал предстал передо мной – огромный, тёмный, погружённый в молчание. Лучик моего фонаря, скользнув по бархату кресел, выхватывал лишь клочья выцветшей пурпурной ткани. Казалось, это не кресла, а замершая, дремлющая толпа. А там, в конце, – сцена. Занавес, некогда великолепный, с уродливым бурым пятном протечки посередине, напоминал застывшую волну. Я стояла на последнем ряду, и мне вдруг страшно захотелось прочесть с этого места монолог. Любой. Чтобы звук моего голоса оживил эту спящую громаду.
Но я сдержалась. Вместо этого я прислушалась. И здание заговорило со мной на своём языке. Где-то далеко, в глубинах котельной, ударно застучали трубы – размеренно, как сердце исполина. С потолка упала капля воды в ведро – звонко, как удар камертона. А потом… потом я услышала шорох. Лёгкий, стремительный, где-то справа, на балконе.
Вся кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, ударив горячей волной в виски. Я медленно, очень медленно повернула луч фонаря в ту сторону. На балконе, среди густых теней, ничего не было. Только ряды таких же тёмных кресел. Но шорох повторился. Теперь уже слева. Я резко развернулась. Свет метнулся, тени заплясали дикий, сумасшедший танец. Это была всего лишь игра теней от ветки старого тополя за окном, качающейся на ветру. Просто ветка…
Но разве может ветка шуршать
«Не геройствуйте», – вспомнился мне грубый голос Фёдора Игнатьевича. Я схватилась за связку ключей в кармане. Их холодный металл успокоил. Нет, это не геройство. Это… исследование. Научный подход к паранормальному.
Я двинулась дальше, к сцене. Поднялась по боковой лестнице. Мои шаги гулко отдавались в пустоте. Занавес был рядом. Я протянула руку и коснулась грубой ткани. Она была холодной и пыльной. И в этот момент где-то прямо за ним, на самой сцене, раздался ТОТ САМЫЙ ЗВУК. Не шорох. А тихий, протяжный… вздох. Женский вздох, полный такой тоски и печали, что у меня по спине пробежали мурашки – не от страха, а от восторга.
Это был он! Голос самого места! Дух «Рассвета»!
Я отпрыгнула назад, прижав руку с фонарём к груди. Сердце колотилось, выбивая ритм танго. Я стояла в полной темноте, потому что выронила «Луч», и он, глухо стукнувшись о пол, погас. Но я не испугалась. Напротив. В кромешной тьме, в этом леденящем безмолвии, прорезанном лишь тиканьем старых часов где-то в далёкой каптёрке, я улыбнулась.
«Спасибо, что ответили», – прошептала я в темноту.
Моя первая ночь. Мой первый диалог с Домом. Фёдор Игнатьевич думал, что я здесь, чтобы сторожить гвозди. А я вышла на связь с Историей. Я была не просто сторожем. Я была медиумом. Приёмником.
С трудом найдя на ощупь фонарь, я постучала им по ладони. Он моргнул и загорелся снова. Свет теперь казался мне не просто лучом, а лучом прожектора, освещающего величайшую тайну.
Я закончила обход уже с совершенно другим чувством. Я не бродила по заброшенному зданию. Я знакомилась с соавтором своей будущей пьесы. Каждый скрип, каждый шорох был репликой в нашем ночном диалоге.
Когда в шестом часу утра в окна начал пробиваться сизый предрассветный свет, я сидела в каптёрке и вела записи не в унылом журнале, а в своём блокноте, на первой странице которого было выведено: «Наблюдения Хранителя. Ночь первая».
Под записью «03:15 – звук с балкона (шепот?)» я добавила: «
Я была ужасно уставшей, продрогшей и счастливой. Потому что нашла не работу. Нашла Сюжет. И это было гениальнее любой роли кентавра.
ГЛАВА 4. УТРЕННИЙ РАЗБОР
Синий, безжалостный свет зимнего утра врывался в грязные окна каптёрки, вытравляя всю ночную таинственность. Пыль на столе была просто пылью, скрип паркета – просто скрипом. А я была просто уставшей девушкой с кислым вкусом бессонницы во рту и тетрадкой бредовых записей в руках.
В семь ноль-ноль дверь распахнулась, впустив вместе с порывом ледяного воздуха Фёдора Игнатьевича. Он вошел не как человек, а как явление природы – низкое, давящее, предвещающее шторм. Его глаза, едва взглянув на меня, сузились.
– Всё нормально? – спросил он, не здороваясь, снимая шапку и вешая её на гвоздь с таким видом, будто пригвождал к стене чей-то приговор.
– О, Фёдор Игнатьевич! – воскликнула я, пытаясь вдохнуть в свой голос энергию первооткрывателя. – Ночью было невероятно! Здание… оно дышит! А на балконе…
– Журнал, – отрезал он, протягивая руку.
Я поспешно сунула ему унылую тетрадь, где за ночь вывела всего одну строчку: «
Он пробежал глазами, крякнул и бросил тетрадь обратно на стол.
– Ладно. Ключи. Идём.
– Куда? – удивилась я.
– На место происшествия, – произнёс он мрачно и вышел в коридор.
Сердце ёкнуло.
Мы спустились в полуподвал, в длинное, сырое помещение, называемое «ремонтной кладовкой». Фёдор Игнатьевич щёлкнул выключателем. Лампочка Ильича, висящая на проводе, озарила печальную картину: груды старых обоев, ржавых батарей, несколько банок с засохшей краской. И явно нарушенный порядок в углу. От аккуратной стопки мешков с цементом осталось лишь воспоминание и рассыпанная по грязному полу серая дорожка.
– Один мешок, – сказал Фёдор Игнатьевич, словно следователь, констатирующий факт убийства. – Сорок килограмм. Новый. Для штукатурки фойе к юбилею (юбилей был, как выяснилось, пять лет назад). Пропал.
Я замерла, осмысливая масштаб события. Пропажа! Таинственная, ночная пропажа! Моя рука сама потянулась к подбородку, приняв «позу мыслителя».
– И… вы считаете, это бомжи? – осторожно спросила я.
– Кто же ещё? – он фыркнул, разглядывая грязный след, тянувшийся к запасному выходу. – Соседние старики дачу себе достраивают. Им и гвозди наши, и доски, и цемент в самый раз. Подогнали, наверное, тачку, пока ты тут по балконам с фонарём лазила.
Его слова были как ушат ледяной воды. Но я не сдавалась. Нет, это слишком просто! Слишком… бытово!
– Фёдор Игнатьевич, – заговорила я таинственно, понизив голос. – А вы не думали… Ночью здесь были звуки. Странные. Не такие, как от тачки. А… эфемерные. Как будто кто-то не материальный…
Он медленно повернулся ко мне. Его лицо было красноречивее любой тирады. На нём читалось полное, почти физическое отвращение к полёту мысли как к явлению.
– Призраки, значит, цемент стащили? – спросил он с ледяной вежливостью. – На том свете ремонт объявили? Фундамент для чистилища, может, заливают?
Я покраснела.
– Ну, я не это имела в виду… Но если подумать, разве материальная пропажа не первый знак присутствия потусторонних сил? Они же могут двигать предметы! Полтергейсты!
Фёдор Игнатьевич вздохнул так, что, казалось, выдохнул всю свою душу, и она испарилась в холодном воздухе подвала.
– Вот что, девица, – сказал он, уже без злобы, с какой-то бесконечной усталостью. – Пишите в журнал: «За ночь с … на … похищен один мешок цемента. Причина – недостаточная бдительность ночного сторожа». А про полтергейстов напишите себе в личный дневник. Для истории.
Он развернулся и пошёл прочь, тяжёлые сапоги гулко стучали по бетону.
– А что теперь делать? – крикнула я ему вдогонку.
– Что делать? – он обернулся на полпути. – Смотреть в оба. Крепче. И не выдумывать. Реальность, – он ткнул пальцем в грязный пол, – она всегда прозаичнее.
Я осталась одна в кладовке, глядя на серый след. Разочарование сосало под ложечкой. Он был неправ. Не мог он быть прав! Моя ночная интуиция не могла меня обмануть. Да, старики с тачкой… это логично. Слишком логично. А в настоящей детективной истории, в готической драме, логика всегда лишь верхний, примитивный слой.
Я присела на корточки и внимательно, уже не как сторож, а как исследователь аномалий, осмотрела след. Да, это была твёрдая, грубая полоса. Но по краям… по краям я заметила несколько странных, почти невидимых в пыли вмятин. Не от колёс. Скорее… как от остроносых ботинок. Или от трости с тонким наконечником.
Моё сердце вновь забилось.
Я достала блокнот и быстро зарисовала расположение вмятин. Потом аккуратно стёрла след ногой. Пусть это пока останется моей тайной. Моей уликой.
«Реальность прозаичнее», – проворчала я, поднимаясь по лестнице навстречу холодному утру. Может быть. Но я-то актриса. И моя реальность – это сцена. А на сцене пропажа мешка цемента никогда не бывает просто пропажей. Это – Первое Действие. Завязка.