Альбина Счастливая – Полли в роли охотницы за привидениями (страница 1)
Альбина Счастливая
Полли в роли охотницы за привидениями
ГЛАВА 1. РОЛЬ СТОРОЖА
Жизнь – это сцена. Я где-то это читала. Кажется, у какого-то древнего грека, который, наверное, тоже ходил по кастингам с потёртым портфолио и томиком трагедий подмышкой. Вот только моя личная сцена в последнее время напоминала не то подвал, не то чулан, куда складывают декорации от давно закрытого спектакля.
Семь кастингов за месяц. Семь! И везде одно: «Спасибо, мы вам перезвоним», «Вы очень интересны, но не подходите по типажу», «У вас есть опыт работы с лошадьми? Нет? А жаль, у нас роль кентавра». Кентавра! Я три дня училась ржать и стучать копытом об пол своей хрущёвки. Сосед снизу вызывал участкового.
Участковый пришёл. Серёга. С одноклассных времён знакомый, а теперь – воплощение земной, не театральной реальности в поношенной полицейской форме.
– Поля, – сказал он, не входя, с порога, с видом человека, который давно всё понял. – Опять кентавра репетируешь?
– Это система Станиславского! Этюд на преодоление! – парировала я, пытаясь придать своему халату и бигуди величие раненой амазонки.
– Ну, преодолевай потише, а то у Валентины Степановны давление скачет. Она думает, у тебя лошадь в квартире.
Он ушёл, оставив пакет с чебуреками «на всякий случай». Чувство унижения было жирным и липким, как этот чебурек. Даже он, Серёга, который в школе списывал у меня географию, смотрит на меня как на вечного ребёнка, вечную проблему. А я – Аполлинария Савинова! Я должна была блистать, а не отогревать за щекой холодную тушёнку из железной банки.
Телефон зазвонил, вырвав меня из порочного круга самосожаления. Незнакомый номер. Сердце ёкнуло – а вдруг кастинг? Я приняла позу, будто меня снимают скрытой камерой, и ответила низким, томным, «занятым» голосом:
– Аполлинария слушает.
В трубке вздохнули. Это был не агент.
– Поля? Витька зовёт. Дядя Витя.
Голос был сиплым, как будто его всю жизнь использовали вместо наждачки. «Дядя Витя» – не родственник, а состояние вселенной. Хозяин конторы «Грошик», последняя инстанция перед полной финансовой пропастью. Он находил подработки там, где другие видели только пустоту и отчаяние.
– Дядя Витя, – сказала я, уже без томности. – Я актриса. У меня творческий кризис. Я не могу…
– Творческий, – перебил он, и в трубке что-то хрустнуло, возможно, семечка. – В «Рассвете» ночной сторож срочно нужен. Вдохновение там искать не надо, надо охранять. Здание. Дворец культуры.
В его устах слова «дворец культуры» прозвучали как «бомбоубежище».
Но мой мозг, изголодавшийся по сюжетам, уже заскрипел, как старый проектор.
– Что? – переспросил дядя Витя, услышав мой затаённый вздох.
– Я согласна! – выпалила я. – Когда выходить?
– С понедельника. С семи вечера до семи утра. Федору Игнатьичу ключи передашь, он дневной. Не шуми, свет лишний не жги, обходы делай. Заплатят, конечно, копейки, но атмосферно, – он почему-то крякнул, будто дав себе слово не смеяться. – Как в театре. И делать почти ничего не надо.
Он бросил трубку. Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке телефон. Отчаяние куда-то испарилось, уступив место сладкому, щекочущему предвкушению. Ночной сторож в заброшенном ДК. Это был не шаг назад. Это был вход в новое действо. Возможно, даже пролог к чему-то великому.
Я подошла к зеркалу. Высокая, худющая, с носом, который сама же в минуты тоски называла «горбатым мостом через реку Безнадёжность», и пылающими рыжими волосами – я выглядела не сторожем, а героиней какой-нибудь декадентской пьесы. Идеально.
«Жизнь – это сцена, – повторила я себе, глядя в свои широко распахнутые серые глаза. – И вот-вот занавес поднимется». Я уже чувствовала запах пыльных кулис и слышала тихий шёпот истории. Мой творческий кризис был официально отменён. Начиналась новая роль.
ГЛАВА 2. ИНСТРУКТАЖ ОТ ФЁДОРА ИГНАТЬЕВИЧА
Если жизнь – сцена, то Фёдор Игнатьевич был суфлёром, которого ненавидят все актёры без исключения. Он не подсказывал текст – он диктовал его. Монотонно, без единой эмоции, как будто зачитывал устав гарнизонной службы 1943 года.
Мы стояли в его «каптёрке» – крошечной комнатке у самого входа в ДК «Рассвет», пропахшей махоркой, варёной картошкой, салом, чесноком и пылью. Он был невысок, коренаст, с лицом, вырубленным из старого дуба. Его глаза, цвета мутного янтаря, изучали меня с таким выражением, будто я был не новым сотрудником, а особенно наглым видом плесени, появившейся на его стенах. Я чихнула.
– Ключи, – произнёс он, и это прозвучало как «К оружию».
Он снял с гвоздя чугунную связку, от которой, мне показалось, пахнуло железным веком. Ключи были всех форм и размеров: от ржавых гигантов до маленьких, похожих на зубки.
– Главный вход. Чёрный ход со двора. Бойлерная. Подсобки на втором этаже. Кабинет директора – он заколочен, но ключ есть. Кладовка с реквизитом. Не потеряйте.
Он бросил связку на стол между нами. Звон был такой, словно упали доспехи.
– Обход. Каждые два часа. Отсюда, – он ткнул толстым пальцем в самодельную схему на стене, испещрённую крестиками и кружочками, – и до чердака. Чердак не открывать. Там голуби. И стройматериалы.
Я кивала, стараясь придать лицу выражение внимательной серьёзности, какое бывает у разведчиков перед заданием. Внутри же всё ликовало.
– Освещение, – продолжил Фёдор Игнатьевич, его голос прорезал мои фантазии как тупой нож. – На ночь – только дежурные лампы в коридоре. В зале не включать. В кабинетах не включать. Экономьте. Муниципальное имущество.
– Но как же… видеть? – выдавила я, представив себя блуждающей в кромешной тьме с единственной свечой (это было бы идеально, но практичность взяла верх).
– Фонарь вам выдали, – он кивнул на здоровенный советский аккумуляторный «Луч», похожий на миниатюрную бомбу. – Заряжен. Хватит. Если шумите – слышно. Если светите где не надо – видно. Я живу через дорогу.
Последняя фраза прозвучала не как информация, а как приговор. Его жёлтые глаза вперились в меня. В них читалась вековая усталость от всего живого, и особенно – от молодого, глупого и полного энтузиазма.
– Основная задача, – он сделал паузу, давая словам нужный вес, – никого не впускать. И ничего не выпускать. Крадут. По мелочи. Гвозди, шурупы, старые тряпки. Бомжи, алкаши, подростки. Увидели чужого – не геройствуйте. Звоните. Вот номер.
Он швырнул мне обрывок календаря с написанным шариковой ручкой номером.
– А в милицию? – спросила я, представив себя отважно задерживающей злоумышленника с помощью фонаря-бомбы.
Фёдор Игнатьевич фыркнул. Это был короткий, сухой звук, полный презрения ко всей правоохранительной системе.
– До них дозвонишься? У них дела. А мне потом убирать. Лучше позвоните мне.
Он тяжело поднялся.
– Смена с семи. Я приду в семь утра. Сдадите ключи, доложите об обходах. Если что-то сломалось, утекло или пропало – пишите в журнал. Вот.
Он ткнул рукой толстую, заляпанную кляксами тетрадь на столе.
– Всё.
Это было не вопрос. Это был приговор. Инструктаж окончен. Я – принята в должность ночного стража Забвения.
– Спасибо, Фёдор Игнатьевич, – сказала я почтительно, беря в руки холодную тяжесть ключей. – Я исполню свой долг.
Он взглянул на меня так, словно я только что объявила, что буду охранять ДК, читая сонеты Шекспира голубям на чердаке. Пожав плечами, он надел телогрейку.
– Главное – не навредите, – буркнул он и вышел, хлопнув дверью.
Я осталась одна. В тишине каптёрки, нарушаемой лишь тиканьем огромных настенных часов с отвалившейся секундной стрелкой. Связка клюшей лежала в моей ладони, холодная и многообещающая. Я сжала её. Звон был уже не грузным, а мелодичным. Звоном власти. Звоном тайны.
«Ничего не выпускать», – повторила я про себя. Он, конечно, имел в виду гвозди и бомжей. Но я-то знала: в таких местах всегда есть что-то большее. Какая-то энергия. Память. Призрак.
Я вздохнула, полной грудью вдохнув запах старой пыли и махорки. Это был запах истории. МОЕЙ истории. Фёдор Игнатьевич думал, что дал мне инструкцию. А на деле он вручил мне первый акт пьесы. И я была готова сыграть свою роль безупречно.
Тиканье часов теперь казалось не просто звуком, а отсчётом времени до начала действия. До моей первой ночи в роли Хранителя Тайн.
ГЛАВА 3. ПЕРВАЯ НОЧЬ
Семь часов вечера. Я переступила порог «Рассвета» одна. Фёдор Игнатьевич, бросив последний каменный взгляд, ушёл, хлопнув тяжелой дверью. Звук защелкивающегося замка прозвучал для меня как удар в гонг, открывающий спектакль. Тишина, которая опустилась вслед за этим, была не пустой. Она была густой, тягучей, словно застоявшийся театральный занавес.
Мой «Луч» вырезал во тьме коридора дрожащий конус света. Пыль кружилась в нем, как загипнотизированные мотыльки. Я сделала первый шаг. Скрип паркета под ногой прозвучал так громко, будто я раздавила хрустальный бокал. Я замерла, прислушиваясь к эху. Здание дышало. Оно было живым. Я это
«Работа актёра начинается с магического «если бы»», – процитировала я про себя Станиславского, чья книга торчала у меня из кармана телогрейки, выданной Фёдором Игнатьевичем (пахла она, кстати, нафталином и безнадёгой).