Альбина Счастливая – Полли в роли охотницы за привидениями (страница 6)
Он кивнул и, словно считая разговор исчерпанным, принялся разливать пиво в три заказанные кружки. Я сидела, перелистывая тяжёлые страницы, усеянные мелким шрифтом и сложными схемами. Ничего не понимала. Но это и не было важно. Важен был символ. Тимофей не отмахнулся. Он дал инструмент. Правда, инструмент напоминал скорее логарифмическую линейку, а у меня в руках была детская лопатка, но намерение-то было!
Я спрыгнула с табурета, сунув книгу в сумку рядом с томиком Островского.
– Я найду правду, Тимофей, – заявила я. – И тогда… тогда я, наверное, куплю у тебя кофе. Настоящий.
Уголок его рта дрогнул. Возможно, это была улыбка. А может, просто нервный тик от вечной работы в шуме и табачном дыме.
– Удачи, Полли, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за тёплую, печальную нотку.
Я вышла из «Слона» с чувством выполненного долга. Философ выслушал. Философ дал благословение в виде непонятной книги. Теперь я была не просто одержимой девушкой с фонариком. Я была
Шагая по темнеющим улицам к «Рассвету», я уже планировала следующий шаг. Книга книгой, но для прямого контакта нужны более действенные методы. Нужно поговорить с Галиной Петровной о практической стороне общения с потусторонним. О блюдечках, о свечах, о… сеансах.
Тимофей говорил о следах и голосах здания. Но я-то знала лучше. Я слышала не голос кирпича. Я слышала
И сейчас, в сумке у меня лежали сразу два текста: драма Островского и трактат о мифах. Ирония ситуации меня не смущала. В конце концов, каждая хорошая детективная история – это тоже миф. А я была на пути к тому, чтобы стать его главной героиней.
Или, как минимум, самым активным участником.
ГЛАВА 10. ПОПЫТКА РАЦИОНАЛИЗАЦИИ
Встреча с Тимофеем оставила во рту лёгкий привкус мудрости, горьковатый, как тот кофе, который он никогда не готовил. Книга «Миф и реальность» лежала в моей сумке мёртвым, умным грузом. Я на всякий случай поставила её на полку в каптёрке рядом со Станиславским – для баланса. Пусть интеллектуальные энергии противоборствуют.
Мне нужно было действие. Ясное, решительное. И оно явилось в лице Серёги на следующее утро. Он пришёл не с чебуреками, а с двумя небольшими коробками в руках и выражением лица человека, решившего применить последнее, отчаянное средство.
– Привет, Поля. Принёс кое-что, – сказал он, ставя коробки на стол. В них лежали какие-то электронные пластмассовые штуки с батарейками и проводами.
– Это что? – настороженно спросила я.
– Датчики. Движения. И открытия. Беспроводные, – объяснил он просто, как инструкцию к огнетушителю. – Поставим на окна первого этажа, на чёрный ход, в ту самую кладовку. Если что-то шевельнётся или откроется – сигнал на пульт. Этот, – он потыкал в какую-то коробочку с антеннкой, – в каптёрке оставить. Пищать будет.
Я смотрела на эти штуковины, и внутри меня поднялась буря протеста. Это было хуже, чем скепсис. Это была
– Не надо! – вырвалось у меня, резче, чем я планировала.
Серёга удивлённо поднял брови.
– Почему? Чего «не надо»? Тебе же спокойнее будет. Не придётся самой на каждый шорох кидаться. Я установлю, настрою…
– Он спугнёт её! – не выдержала я, и слова повисли в воздухе, глупые и неизбежные.
Серёга медленно опустил датчик, который уже начал распаковывать. Он не спросил «кого?». Он понял. По его лицу проползла знакомая тень – смесь заботы и того самого чувства, когда пытаешься объяснить коту, что нельзя есть комнатные растения.
– Поля, – начал он терпеливо, как с ребёнком, который боится монстра под кроватью. – Никто никого не спугнет. Эти штуки беззвучные. Они просто сигнализируют.
– Но они… они нарушат атмосферу! – нашлась я. – Они внесут чужеродный, техногенный элемент! Это как… как включить фен во время спиритического сеанса!
– Поля, там цемент воровали, – напомнил он, игнорируя сравнение с феном. – И, возможно, ещё что-то будут. Это не атмосфера, это правонарушение. Мелкое, но всё же.
– А я говорю о большем! – парировала я, чувствуя, как захлёбываюсь пафосом, но остановиться не могла. – О явлении, которое нельзя измерить датчиками движения! О голосе из прошлого! Ты хочешь заглушить его писком этой… этой электронной синицы!
Я ткнула пальцем в коробку. Серёга вздохнул. Его взгляд скользнул по моему блокноту, лежавшему раскрытым на странице с зарисовкой балкона и выпиской из газеты. Потом он посмотрел на моё лицо – вероятно, на нём читались фанатичная убеждённость и бессонные тени под глазами.
– Ладно, – неожиданно сдался он. – Не буду ставить.
Он начал аккуратно упаковывать датчики обратно в коробки.
– Но тогда хотя бы пообещай мне одно.
– Что? – спросила я, смягчаясь.
– Если услышишь эти… голоса… или ещё что-то странное, что покажется тебе
В его голосе не было насмешки. Была усталая, твёрдая серьёзность. Он словно заключал со мной договор с единственным доступным ему пунктом: «Не лезь в беду одна».
– Окей, – кивнула я. Это было легко пообещать. Ведь я не собиралась лезть в
Он упаковал последний датчик, взял коробки подмышку.
– И плитку не забудь выключить, – бросил на прощание, уже зная, что это бесполезно.
– Не забуду.
Он ушёл. Я осталась одна в каптёрке, и чувство вины слегка пощипывало меня. Он хотел как лучше. Он заботился. Но он не понимал, что его забота, его практичные решения – это как пытаться починить скрипку кувалдой. Скрипка, может, и перестанет скрипеть, но и играть на ней будет уже нельзя.
Я подошла к полке и взяла книгу Тимофея. Полистала. «Архетип», «бинарные оппозиции», «трансцендентальная реальность»… Глаза слипались. Нет, это был не мой инструмент. Мой инструмент – это интуиция. Это слух. Это готовность поверить в чудо.
Я положила книгу на место и вместо этого взяла из угла старую, пыльную театральную тумбу для грима. Она была лёгкая, с трещиной на крышке. Я принесла её в зрительный зал и поставила прямо перед сценой, по центру. Потом притащила из подсобки старый, засаленный бархатный пуфик. Получилось некое подобие алтаря или места для медитации.
Я села на пуфик лицом к тёмному залу, спиной к сцене. Выключила фонарь. Сидела в темноте, слушая тиканье часов из далёкой каптёрки и далёкий гул трубы.
– Я не боюсь техники, Алиса, – прошептала я в темноту. – Я её отвергла. Ты можешь говорить. Я готова слушать. По-настоящему.
В ответ здание лишь глухо кашлянуло где-то в системе отопления. Но для меня это был знак. Знак того, что контакт возможен. Что я на правильном пути.
А коробки с датчиками, унесённые Серёгой, стали для меня символом победы. Победы романтики над прагматизмом, над безопасностью. Правда, где-то на задворках сознания шевелилась мысль: а что если он прав? Что если кражи продолжатся? Но я быстро её задавила. Нет. Здесь разворачивалась история куда более важная, чем кража строительных материалов. И я была её главной героиней и летописцем.
Теперь нужно было сделать следующий шаг. От пассивного слушания – к активному диалогу. Но для этого нужен был проводник. И я знала, к кому обратиться. К человеку, который не просто верил в призраков, а знал про них всё. К Галине Петровне. И не за чаем, а за конкретными инструкциями. Как вызвать дух? Как с ним говорить?
Я улыбнулась в темноте. Всё только начиналось. И самое интересное было впереди.
ГЛАВА 11. НОВАЯ ПРОПАЖА
Три ночи тишины. Не полной, конечно – здание дышало, вздыхало и периодически кашляло трубами, но голос с балкона больше не звучал. Я воспринимала это не как отсутствие контакта, а как паузу, глубокую и многозначительную. Дух, должно быть, обдумывал моё предложение о диалоге. Или копил силы. Или проверяла меня на верность, наблюдая, не поддамся ли я на уговоры Серёги с его датчиками. Я выдержала испытание.
На четвертую ночь пропали инструменты.
Это обнаружилось утром, когда Фёдор Игнатьевич, вместо того чтобы просто забрать ключи, молча взял меня за рукав и потащил в ту же ремонтную кладовку. Его лицо было красно-багровым, а глаза метали молнии, которые вот-вот должны были выжечь на мне клеймо «БЕЗДАРЬ».
В кладовке царил ещё больший хаос, чем в прошлый раз. Ящик, где хранился скарб ещё советского завхоза, был выворочен. И на полу, вместо аккуратных контуров пропавших вещей, зияла пустота.
– Перфоратор, – прошипел Фёдор Игнатьевич, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как сам инструмент. – «Бош». Старый, но рабочий. Болгарка. «Интерскол». Диски к ней. И кабель удлинительный. Тридцать метров.
Я замерла, ошеломлённая не столько фактом кражи, сколько её…
– Это… это уже наглость, – вымолвила я.
– Это разгильдяйство! – грохнул Фёдор Игнатьевич, ударив ладонью по стене. Пыль посыпалась с потолка. – Где ты была? В своём призрачном трансе сидела? На балконе с потолками разговаривала?