Альбина Нурисламова – Вернувшиеся (страница 21)

– Еще кто помер? – раздался сзади хрипучий голос, как будто ветка сухая скрипнула.

Резко обернувшись, Степан увидел колдуна Савву. Тот стоял, опершись обеими ладонями на клюку, смотрел на воду, мимо Степана, словно и вопрос свой адресовал не ему, а реке.

– Все пока живы, – ответил Степан. – Но Антип пропал. Ночью ушел и не вернулся.

– Не вернется, не жди. Ты и сам знаешь, нечего дурачком прикидываться.

Кого река забрала, тому назад дороги нету. Когда я мальцом был, пропал сосед наш. Его все Сычом звали. Пошел к реке вечером, в лодку сел… Поутру лодка пустая возле берега была, а Сыча и след простыл. Искали его, да так и не нашли. Решили, спьяну потоп. Любил он это дело, вон как Никодим, покойник. – Савва пожевал губами. Степан напряженно ждал продолжения. – Месяц прошел или около того. Я шел вдоль берега, глядь – впереди чернеет что-то возле камышей. Пригляделся – вроде как человек лежит! Ближе подошел – Сыч! Я к нему бегом, зову, кричу, что все его ищут. Как в двух шагах оказался, гляжу, Сыч извернулся весь, будто змея водяная, и тело у него длинное, гибкое, а ног вовсе нет. Смотрит на меня и смеется, смеется. И никакой это не Сыч, у него лица и вовсе нет – один рот распахнутый, а нем – зубы в два ряда. А потом раз – и пополз к воде. Шустро так, изгибается ужом, ползет, и все хохочет. А я стою, словно бы в песок меня вкопали, смотрю и понять не могу, как же это я мог этакую тварюгу за человека принять. Как домой прибежал, не помню. Дня три замертво пролежал, бабка меня кое-как выходила. С той поры и вижу я всякое, и знаю-ведаю.

– Ты думаешь, Никодима и Антипа это… этот… утащил?

Савва поглядел на Степана так, будто только что заметил, с кем говорит.

– Чего? Нет, знамо дело, нет! То хохотун был, мне после бабка сказала. Он обманывать горазд, ползает на брюхе, детей пугает. Знаешь, как говорят? Если дитенок заговариваться начал, так это его хохотун напугал, потому детей одних нельзя у воды оставлять. Мерзопакостный он, но со взрослыми мужиками ему не под силу управиться. Никодим, Антип – там другая нечисть лютует… – Он качнул головой. – А говорю я это к тому, что как на земле свои законы, так и на воде. Разные существа там водятся. Многие прямиком из Нижнего мира приходят. Ты, небось, и не слыхал о таком, а только есть он – мир этот, хотя его обычному человеку и не под силу увидеть.

– Ты знаешь, кто людей убивает? – прямо спросил Степан, устав от загадок, которыми говорил Савва.

Старик посмотрел тягучим, внимательным взглядом, точно прикидывая, стоит ли отвечать, сдюжит ли Степан правду. Хотя, может статься, Савва просто задумался, ушел в свои непонятные мысли.

– Хотел бы я ошибаться, – выговорил он после долгой паузы. – Но, боюсь, нету тут ошибки. Тебе бы уезжать надо…

На высоком берегу появилась мужская фигура.

– Эй, Степка! – крикнул Петр. – Не видел Антипку-то, нет?

Савва будто на ключ заперся изнутри: лицо отяжелело, черты застыли. Степан понял, что старик больше ничего уже не скажет, по крайней мере, не сейчас. Так и вышло. Колдун круто развернулся и зашагал вдоль берега прочь от Степана и от Петра, который спускался с обрыва к реке.

– Не иначе как старый ведьмак наворожил, – угрюмо заметил Петр. – Ишь, ходит, вынюхивает, высматривает. Мне давно говорили, он с речной нечистью знается, захочет – напустит на человека!

Степан не верил в это: Петр с Саввой друг друга не жаловали, вот Петр в сердцах и наговаривает на старика.

Вместе они еще раз обошли берег, причал осмотрели, лодки, кусты и ивовые заросли. Нигде Антипа не было – ни живого, ни мертвого.

– И в моем доме пусто. Я подумал, может, у меня где, – глухим басом говорил Петр, когда они шли обратно в деревню. – Все сараи осмотрел. Куда подевался? Что за чертовщина творится? Непохоже это на Антипку – шутки шутить. Выходит, не может он прийти, коли не идет.

Это было ясно и без слов, в подтверждении не нуждалось, поэтому Степан не ответил. Он посмотрел на деревушку, перевел взгляд со своего дома на Никодимов. Всего два дня никто там не живет, а дом уже выглядит покинутым, одичавшим, как пес, которого бросили хозяева. Потемневший от боли, стоял он, словно бы пригнувшись к земле, и незрячие глаза-окна безжизненно смотрели на реку.

– Что же делать-то теперь? – заламывая руки, спрашивала Марфа, увидев подходящих Петра и Степана. Лицо ее опухло от слез. – Горе-то… Куда нам с Нюткой податься?

– Савва говорит, уезжать отсюда надо, – не подумав, сказал Степан, и Петр тут же вызверился:

– Ага, уезжать! Слушай больше эту старую образину. Колдун с нечистым знается! Я пока Антипку не найду, ни ногой отсюда.

Марфа ничего не сказала, но ясно было, что в отсутствие мужа решения вместо нее будет принимать его брат. Мнения Марфы никто бы не спросил. Как и мнения Анюты.

– Скоро ночь, не успею обернуться. А утром поеду в город, помощь привезу. Пусть ищут, кому положено.

Степан понимал: если они с дедом окончательно и бесповоротно решат ехать, и даже если уговорят Анютку и ее мать, то сразу, прямо сейчас, сделать это не получится, нужно собраться по-людски. Выезжать надо в светлое время, а не когда солнце катится к горизонту и вот-вот скроется в водах Быстрой. Как ни была ему противна мысль провести здесь еще одну ночь, а сделать это, по всему видать, придется. Но на этот раз они будут умнее. Что бы за нечисть тут ни орудовала, им лучше оставаться всем вместе.

– Мы с дедом, наверное, в город переедем, – сказал Степан, уже не боясь вызвать гнев Петра. Рано или поздно все равно сказать нужно. – Я работать там буду.

На Анюту он старался не смотреть. Хотя и не было его вины, но чувствовал себя как предатель. Хотел сказать, что не бросит ее, а как скажешь? Ведь и уговора между ними не было.

– Нынешнюю ночь надо всем вместе переждать.

Петр собрался возразить, но потом подумал, что оставлять жену и дочь брата одних нельзя, а самому ночевать с ними в одной избе – не слишком правильно, так что мотнул головой, мол, так и порешим.

– Давайте в моем доме, – предложил Петр. – Он самый большой. – В голосе прозвучала не слишком уместная горделивая нотка. – Марфа, Анютка, вы ужин соберите.

Он принялся отдавать хозяйственные распоряжения. Марфа обрадовалась тому, что может себя чем-то занять, и метнулась выполнять поручения, прихватив с собой дочь.

Степан с дедом ушли к себе, чтобы взять необходимое.

– Уговорился, значит, с Егором Кузьмичом? – спросил дед.

Степан рассказал обо всем, расписав в красках, какая замечательная жизнь ждет их в Быстрорецке. Понимал он, как грустно деду сниматься с насиженного места и вместо своего дома, где он привык быть хозяином, жить на старости лет приживалом, из милости.

Но ведь и выхода иного не было. Тем более после слов Саввы про то, что надо уезжать из деревни. Разговор с колдуном Степан тоже деду пересказал, и тот, вздохнув, проговорил:

– Савва зря болтать не будет, попусту пугать да языком молоть. Знает он что-то, а пока сам не захочет сказать, хоть клещами из него тяни – не вытянешь. Я и сам чую, и тебе говорил: плохим это место стало, не надо бы нам тут оставаться, а все одно, Степушка: тоска сосет душу.

Ближе к ночи, как стало темнеть, пятеро оставшихся жителей рыбацкой деревни собрались в доме Петра. Закрывая вместе со всеми ставни, задвигая тяжелый засов на дверях, Степан спрашивал себя, от чего они пытаются схорониться? И смогут ли спастись, если даже не представляют, чем и как можно укрыться от неведомого зла?

Глава седьмая

Ночь накрыла деревню вороньим крылом. Если кто-то с небес смотрел сейчас вниз, то ничего не сумел бы разглядеть: темные дома растворялись в окружающем мраке, надеясь спрятаться в нем.

С вечера дул сильный ветер, хотел разогнать облака, но так и не сумел, обессилел и утих. Поэтому серые лохматые тучи укутали мягкими телами луну, спрятали ее от людей, и небесный глаз закрылся. Ночь предстояла слепая, мрачная, и Степан, пока шел к дому Антипа, думал, что если отец Анюты заблудился где-то, то в такой тьме дорогу домой ему будет отыскать трудно.

Все старались делать вид, что им предстоят самые обычные вечер и ночь. Трудовой день остался позади, время отдыхать и готовиться ко сну. Каждый знал, что это вовсе не так, но держал свой страх при себе, обуздывая его, как норовистого коня.

Женщины должны были устроиться в задней комнате, отдельно от мужчин, но, прежде чем Марфа и Анюта ушли к себе, Степан решился на разговор. При иных обстоятельствах он не стал бы обсуждать такие важные вещи вот так, в лоб, без подготовки, не посоветовавшись с дедом, не спросив у него разрешения, к тому же в отсутствие Антипа, но жизнь в последние дни изменилась – и Степану пришлось меняться вместе с ней.

Поэтому он, стараясь побороть волнение, подошел к Марфе и сказал, что Анюта давно уже мила ему. Девушка стояла подле матери, низко склонив голову от смущения, не поднимая глаз на Степана.

– Ишь ты, жених, – фыркнул Петр, и Степан покраснел, но не сбился, а продолжил:

– Работать буду усердно, хозяйством обзаведусь, на ноги встану – и зашлю сватов. Все честь по чести. Марфа, ты не бойся, не подведу. Не будет у Анюты мужа лучше, любить ее стану, беречь, как никто другой. Верьте мне.

Хотел, чтобы это прозвучало солидно, серьезно, но вышло как-то не так, по-ребячьи, и Степан был собою недоволен. Но тут пришел на помощь дед.