Альбина Нурисламова – Вернувшиеся (страница 23)

Перед тем, как погрузиться в прохладное, будто речные волны, забытье, Степан успел увидеть, как распахнулась входная дверь. Ни дубовые доски, из которых она была сделана, ни тяжелый засов не остановили того, кто появился на пороге и шагнул в комнату.

Петр, возле которого очутились теперь уже два порождения ада, закричал тонким, бабьим голосом и закрыл лицо руками.

Но эта жалкая попытка спастись не могла помочь ему.

Глава восьмая

На лицо Степану упала теплая капля, и в сознании сверкнула мысль: лобаста! Склонилась над ним, тянет мокрые сморщенные белые руки, хочет ухватить!

Он с воплем открыл глаза, уже почти видя омерзительную нежить подле себя, но тут понял: никакое это не речное чудище. На полу, положив Степанову голову к себе на колени, сидела Анюта. А капля упала – это слеза, потому что Анюта плакала.

– Что? – только и спросил Степан. Хотел встать, но голова закружилась так сильно, что он повалился обратно, перед глазами засверкали разноцветные всполохи.

– Очнулся, слава тебе боженька! – всхлипнула Анюта и поцеловала Степана в лоб.

Как ни была трагична и ужасна окружающая обстановка, этот поцелуй всю душу Степану перевернул, словно огнем опалил. Однако уже в следующую минуту ему стало не до нахлынувших чувств, потому что Анюта зарыдала в голос.

– Ой, горе! – причитала она. – Как же это!

Степан сделал новую, на сей раз более осторожную попытку приподняться. Головокружение оказалось не таким сильным, он смог сесть и осмотреться. Степан лежал у стены – там, куда лобаста и швырнула его, как тряпичную куклу. Дверь была нараспашку, окно зияло провалом, в проем лился сизый рассвет. Солнце уже всходило, ночь миновала.

Жутких тварей не было, как не было и Петра.

На полу возле двери, вытянув ноги, сидела Марфа и смотрела перед собой бессмысленным блуждающим взглядом.

– Петр, – хрипло проговорил Степан, – куда он делся?

– А забрали его, – неожиданно отозвалась Марфа и засмеялась.

От этого хохота – безумного, каркающего, в котором радости было не больше, чем воды в сухой деревяшке, у Степана мороз пошел по коже.

– Забрали? – Он поглядел на Анюту.

Та прикусила губу, чтобы снова не расплакаться, и ничего не ответила.

– Нету больше Петюнюшки. Идолища его на речное дно утащили. С ними он теперь.

Марфа перестала смеяться и, не произнеся больше ни слова, снова уставилась невидящим взором в стену за спиной Степана.

Степан кое-как поднялся на ноги.

– Подошли, обступили с двух сторон, схватили, – глухо проговорила Анюта. – Он кричал, рвался, да куда там. Уволокли прочь.

– Так, может, Петр еще жив? – встрепенулся Степан. – Надо бы пойти…

– Не надо, – снова безжизненно отозвалась Марфа. – Шея у него хрустнула, как у куренка. Он уже мертвый был, когда его за порог тащили.

Пытаясь переварить, уместить в голове все, что услышал, Степан осознал, что нигде не видит деда, и сразу понял, что случилось.

Не зная ничего, все равно понял. Не разумом – сердцем. А поняв, не захотел ничего знать наверняка, не желал спрашивать. Ведь пока он не задал вопроса, пока не получил на него однозначного ответа, дед все еще оставался среди живых. От окончательности и бесповоротности потери, от бездны, в которую он скоро провалится, отделяли Степана всего несколько слов – и когда Анюта, запинаясь, произнесла их, он почти ненавидел ее. Любил, но при этом ненавидел. Не зря же в старину карали гонцов, которые приносили плохие вести.

– Дедушка как увидел, что она тебя об стену-то… Побежал к тебе, я и удержать не смогла. Только не добежал, побелел весь, захрипел, за грудь схватился…

Голос Анюты доносился как сквозь завесу дождя – издалека, невнятно. Степан слушал, а в ушах звучал другой голос.

«Ты особо не надейся… Сколько уж лет он землю топчет, пора и честь знать. Сердце у старика мягкое, дряблое, как гнилое яблоко, которые черви грызут. Не протянет долго», – говорил колдун Савва.

Словно пьяный, шагнул Степан к комнате, увидел распростертое на полу тело деда, повалился возле него на колени. Заплакал, прижимая к себе.

Люди говорят, нельзя мужчинам плакать, негоже, но дед по-другому учил. От телесной боли, конечно, не след реветь белугой, молча надо терпеть, а вот если болит душа, тогда ничего, можно. Если горе не вытечет, то загустеет, ляжет камнем поперек груди, не даст ни дышать, ни жить.

А жить было нужно. Кто, как не Степан, позаботится теперь об Анюте и ее матери? Антипа в живых точно нет – теперь уже никаких сомнений у Степана не оставалось. Он так и не знал, что это были за существа, разорившие деревню, погубившие в конечном счете и дедушку, но понимал: они приходили, чтобы убивать – и убивали.

Тут ему вспомнилось, как Петр говорил о Савве: наворожил, дескать, старый колдун, с нечистью речной знается, может напустить ее на человека.

Степан не был уверен, что Савва виновен во всем, ведь он лечил людей, даже и дедушку лечил, а наговорить на кого угодно можно: язык, как известно, без костей. Но если и мог кто-то знать, чем жители рыбацкой деревушки так прогневали Господа, что он навел на них этакую напасть, то только Савва. А коли знает, пусть скажет!

Спустя минуту Степан выходил из дома. Марфа так и осталась сидеть, потеряв всякий интерес к жизни. Как Анюта ни пыталась ее растолкать, расшевелить, молчала, не реагировала.

– Оставь, – проговорил Степан. – Отойдет она, придет в себя. Время нужно.

Узнав, что Степан идет к Савве, Анюта решительно собралась вместе с ним. Не то боялась оставаться в избе с покойником и потерявшейся где-то внутри себя матерью, не то за Степана боялась, не желала отпускать одного. А скорее всего, то и другое сразу.

Взявшись за руки, пересекли они двор, двинулись в сторону края деревни, туда, где одиноко жил Савва. Когда проходили мимо дома Никодима, Степан повернул голову и поглядел на него.

Не хотел смотреть, страшно почему-то было, точно мимо гроба идешь, в котором мертвец лежит, но будто кто за ниточку потянул. Окна Никодимова дома смотрели прямо на Степана и Анюту, и в первый миг ему подумалось, что кто-то поставил на подоконник три большие тыквы. Следом пришла мысль: чего это Петр с Антипом сели да в окно пялятся? А потом, как сообразил…

Надо было Анюту увести, не давать ей смотреть, но она, проследив за его взглядом, тоже повернулась к дому. Вопль ее был похож на крик раненого зверька, что в силки попал и барахтается, рвется прочь. Степан обхватил Анюту, прижал к себе, стараясь успокоить.

Только как тут успокоишь! Кто-то (те создания, что были ночью в доме, кто же еще!) отрезал головы братьям – и Петру, и пропавшему Антипу, точно так же, как раньше обезглавил и Никодима.

Один глаз Антипа был прищурен, будто покойник подмигивал, посмеивался: мол, искали меня, а я – вот он! Возле рта и ноздрей Петра запеклась кровь. Волосы у всех троих были спутанные, точно их тащили за ноги по земле. Впрочем, может, и тащили…

Смотреть на отрубленные головы не было мо́чи, но и взгляд отвести Степан никак не мог, хотя и знал, что до конца жизни будет помнить, как из окна глядели на него три мертвеца, а затянутые смертной пеленой глаза их пристально всматривались ему в лицо, примечали что-то.

Насилу уведя дрожащую Анюту от страшного дома, Степан пытался сообразить, что ему теперь делать, как быть. Нужно ведь сообщить, позвать на помощь…

Но все же не нашел ничего лучше, чем попробовать расспросить Савву, как и собирался. Полиция, дознание, доктора – это потом, это после. Пока нужно узнать правду, а правда – она только у Саввы, никто из городских понятия не имеет, что на реке творится.

Колдун открыл дверь сразу, точно караулил возле нее, ожидая их появления. Увидев трясущуюся Анюту, которая едва держалась на ногах, молча посторонился и пропустил гостей в дом.

В сенях пахло чем-то горьковатым, терпким, под потолком висели пучки трав. В комнате, куда Савва привел Степана и Анюту, было опрятно, чисто, свежо. В углу, под образами, теплилась лампада.

Степан, которому прежде не доводилось бывать в жилище колдуна (Савва никого дальше сеней не пускал), удивился тому, как мирно, светло и покойно здесь было. Наверное, втайне он ожидал увидеть в доме Саввы нечто зловещее, вроде колдовского алтаря, чучел животных или свисающей с балок змеиной кожи; думал, что будет внутри черно, задымлено и мрачно.

Усадив гостей за стол, Савва поставил перед ними кружки с дымящимся душистым напитком.

– Чай успокаивающий, в себя прийти, – обронил он. – Пейте, полегчает.

Оба послушно взяли кружки в руки. Степан сделал глоток. Чай оказался вкусным, пах луговыми цветами, солнцем, теплым летним днем. Зубы Анюты клацнули о край кружки: руки ее сильно дрожали, кружка ходуном ходила.

– Кто еще остался, кроме вас? – спросил Савва, откуда-то зная, что произошло страшное.

– Марфа, – коротко ответил Степан, чувствуя, как сводит горло.

Савва внимательно посмотрел на него, свел густые брови к переносице и спросил:

– Это… они его? Деда?

«Выходит, знает! Точно все знает!» – подумал Степан и отрицательно качнул головой.

– Что ж, хорошо. – Показалось или в тоне его и вправду прозвучало облегчение? – Расскажи-ка, что видел, – попросил Савва, хотя просьба была больше похожа на приказ.

– Так ведь это мы к тебе за рассказом пришли! – осмелев, проговорила Анюта.

Ей стало получше, румянец вернулся на щеки. Оставив полупустую кружку, девушка глядела на Савву требовательно и вопросительно.