Альбина Нурисламова – Вернувшиеся (страница 20)

Антип облизнул пересохшие губы, поудобнее перехватил ружье влажными от пота ладонями и двинулся дальше.

Толкнув дверь сарая, он громко спросил:

– Эй, кто тут есть? Выходи!

Никто не выскочил, не набросился, не ответил. В сарае никого не было. Не спуская взгляда с черного провала двери (мало ли, может, вор как-то умудрился спрятаться в тесном помещении?), Антип бочком двинулся в сторону курятника.

Тут ему пришло на ум, что там очень тихо. Некоторое время назад куры томошились, кудахтали, а теперь кругом царила просто гробовая (иначе не скажешь) тишина.

«Передохли?» – подумал Антип.

Но куры были живы. В белом свете луны он ясно видел своих несушек, но то, что открылось его взгляду, было настолько поразительно, что на какое-то мгновение даже страх прошел, уступив место любопытству.

Куры не сидели на жердочках, как обычно, а сбились в кучу в углу. Неопрятный разноперый, кажущийся впотьмах черно-серым ком дышал и слегка подрагивал. Птицы жались друг к другу, и Антип физически ощущал волны паники, идущие от несушек.

Что же их так напугало? Если сказать по правде, Антип не хотел бы это узнать. Коли даже безмозглые куры уловили опасность, которая исходила от того, кто явился к ним в ночи, то что будет, если…

Полкан!

Только тут до Антипа дошло, что пес не выкатился ему под ноги, молотя хвостом и скаля зубы. Не загремела длинная цепь, не ткнулся в колени мокрый собачий нос. Обычно, стоило ему спуститься с крыльца, Полкан спешил поприветствовать хозяина, сейчас же пса будто и вовсе не было во дворе.

Антип поспешно вышел из курятника, прикрыв за собой дверь, и направился к будке. Минуту спустя он потрясенно смотрел на опустевшее собачье жилище: верного Полкана не было. Пес с мясом вырвал кольцо, которым цепь крепилась к будке, и убежал.

Причем удивительным было даже не то, что Полкану это удалось: дерево было трухлявым от старости, большой силы не потребовалось. Но Полкан сбежал почти бесшумно! Обычно брехливый, пес не лаял, сорвавшись с цепи, не старался напугать врага, оборонить дом и своих хозяев от неведомой опасности. Точно глупые куры, он потерял голос от страха и лишь тоненько, жалобно подвывая, волоча за собой цепь, убрался подальше от…

От чего?! Что за чудовище недавно приходило сюда, отметив проклятием некогда мирный дом?

Антип услышал шум слева от себя и быстро повернул голову. В той стороне находились два пустых дома: совсем рядом – Петров, а дальше – изба покойного Никодима.

Во дворе Никодима стоял человек. Кажется, женщина. Стояла и смотрела на Антипа, чуть склонив голову, словно желая рассмотреть его получше.

Сознание Антипа раздвоилось. С одной стороны, он понял, что страх в его душе достиг особой верхней точки, за которой следует что-то вроде принятия, когда боязнь становится частью тебя.

С другой же – поднял голову гнев. Он дрожит, как заячий хвост, – и все почему? Потому что в деревушку забрела нищенка? Его, Антипа, напугала тупая бабенка, которая стоит и пялится пустыми оловянными глазами?

– Ах ты… – заругался Антип, стараясь побороть первую половину себя, испуганную и недоумевающую. – Вот я тебя сейчас, окаянную!

Будто лось сквозь чащу, Антип попер напрямую через свой двор и двор Петра, перемахнув через низенький плетень и игнорируя калитки, так что меньше чем через минуту очутился возле дома Никодима и Лушки.

Женщина, к которой он спешил, не шелохнувшись, поджидала Антипа. Приблизившись, он вскинул ружье, направив дуло ей в грудь, и прорычал:

– Какого рожна тебе тут надо?

Женщина медленно подняла склоненную к плечу голову и уставилась на Антипа. Теперь, когда она была так близко, он наконец смог разглядеть ее как следует, а разглядев, понял, что совершил смертельную ошибку. Не надо было поддаваться ярости – нужно слушать голос своего страха, который всегда помогал выживать, отводил от опасности.

Лицо стоящей перед Антипом женщины было белым, как только что выпавший снег, а глаза – темными, как болотная вода. Едва глянув на нее, Антип понял, кто перед ним, хотел закричать, но не сумел: крик затрепыхался в глотке, да так и не пробился на поверхность, утонул.

Давным-давно, когда Антип был еще несмышленым мальчишкой, мать говорила ему, что нельзя после заката подходить близко к растущим в заболоченном месте возле реки камышам. Пугала, будто бы живет там лобаста – длиннорукая, кособокая старуха с мертвенно-белым лицом, горящими глазами и вывернутыми ступнями.

Была когда-то лобаста обычной живой девушкой, рассказывала мать, но утонула, а после превратилась в русалку. Из русалок, которые больше всего людских душ погубили, как раз и получаются лобасты. Говорить лобаста не умеет, человеческой речи не помнит – только хрипит да воет, пугая людей.

Зазеваешься – утянет на илистое речное дно, задушит.

А если и сподобишься убежать, она тебя все равно приметит и непременно увяжется следом, и после каждую ночь навещать станет, пока однажды не заберет с собой.

Увидеть за окном огромную старуху с мертвым лицом, тянущую к его шее костлявые руки, – этого маленький Антип страшился больше всего на свете, а потому и близко к камышам и прибрежной высокой траве не подходил.

Когда подрос, понял, что нет на свете никакой лобасты, выдумки все это: мать просто хотела уберечь его – не упал бы в воду, не утонул, запутавшись в водорослях.

Антип думал, что и вовсе позабыл про страшные материны сказки, но сейчас, в эту минуту понял: они всегда жили в его душе. Да к тому же никакие это не россказни, а самая настоящая правда.

Нашла его лобаста, добралась через много лет, явилась-таки.

Уронив ружье на землю, Антип, как зачарованный, смотрел в ужасающее, беспощадное лицо своей смерти. В тот миг, когда сзади к нему приблизилась еще одна кошмарная фигура, он уже точно знал, что обречен, и потому не противился гибели.

Глава шестая

Вязкий молочный туман повис над полумертвой деревней. С веток капали тяжелые капли, все кругом сочилось влагой, и Степану казалось, что он диковинным образом очутился на дне Быстрой.

«Просто рано еще, распогодится», – успокаивал он себя, запрягая лошадь. Дед, который всю ночь не мог заснуть, под утро забылся сном, и Степан не стал его будить.

Ночью они оба прислушивались к тому, что происходило за стенами дома, но так ничего подозрительного и не услышали: ни криков о помощи, ни шагов неведомого существа, ни шорохов за дверью. Ночь прошла спокойно, и, наверное, соседи, Анюта и ее родители, пережив ее, тоже крепко спят.

Степан поглядел в сторону дома своей возлюбленной, понадеявшись, что она почувствует это и выйдет на крыльцо, но туман был густым, как свежие сливки или кисель, – ничего не разглядеть. Звуки тоже гасли, проваливаясь в белое марево, как в раскрытую пасть.

Позже, уже когда отъехал довольно далеко от деревни, Степан подумал, что если и ночью было так же туманно, то они с дедом могли попросту не услышать чего-то, не заметить. Ощутив укол тревоги, Степан велел себе не думать пока об этом.

Главное сейчас – показать себя Егору Кузьмичу с выгодной стороны, пусть поймет, что он, Степан, человек надежный, умелый, старательный. Тогда Егор Кузьмич возьмет его в помощники, и Степан сумеет позаботиться о дедушке и об Анюте.

Сильно волновался, пока ехал. Но прошло все как нельзя лучше. Говорил Егор Кузьмич мало, вместо разговоров испытал будущего работника, и тот справился, показал, что и сила есть в руках, и умение, и сноровка. А чего Степан не знает, сказал Егор Кузьмич, тому, по всему видать, быстро научится.

– Жить-то есть где? – спросил мастер и, получив отрицательный ответ, предложил пожить у него.

– На заднем дворе у меня пристройка есть, сделай там все по своему разумению и живи пока.

Узнав, что есть у Степана дед, которого он бросить не может, Егор Кузьмич не осерчал, не поджал губы, а посмотрел с одобрением.

– Пусть и дед с тобой живет. Но столуются у меня только работники, так что…

Какой там столоваться! Степан не дослушал, принялся благодарить. Главное – крыша над головой. Обратно как на крыльях летел, готов был впереди повозки бежать, быстрее бы до деда хорошие новости донести.

Деревня встретила несчастьем.

Туман рассеялся, но черную тучу, что нависла над некогда счастливым местом, было уже не прогнать. Анюта выбежала навстречу Степану в слезах, рассказала, что ночью пропал Антип.

– Велел нам дверь запереть и никому, кроме него, не открывать. Мы сидели, ждали, но он так и не вернулся ни ночью, ни с рассветом. И до сих пор его нет, и где искать, не знаем.

Дедушка, Анюта и ее мать смотрели на Степана со жгучей надеждой в глазах, как будто он знал чего-то, чего они не знали, и мог помочь. Только Степан-то сознавал, что и сам растерян не меньше, хотя и старался всем видом показать обратное.

– У реки искали? – спросил он, вспомнив, где вчера поутру нашли Никодима и его жену.

Все трое закивали, но Степан сказал, что сходит поглядит еще раз. Они дружно признали его право – право взрослого мужчины (которому, вообще-то, и восемнадцати не было!) проверить все самому и высказать собственное суждение.

Стоя у реки, глядя на медленные воды, на мелкую волну, набегающую на берег, на золотистые солнечные блики, Степан подумал, что впервые ему неприятно смотреть на Быструю, а хочется лишь одного: бежать отсюда куда подальше. Но нельзя, нельзя бежать: Анюту с матерью ведь не оставишь в такой беде.