Альбина Мурзаева – Выбор крови (страница 9)
– Лили, давай присядем, – сказала Эмили уже другим тоном – мягче, но с ноткой команды. – Прямо здесь, на ступеньке.
Лили послушно опустилась на прохладный камень. Она закрыла глаза, откинув голову на перила. Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на ее лицо, делая бледность и синеву под глазами еще более пронзительными. Она выглядела не просто уставшей – она выглядела больной. Хрупкой. Сломленной. Джеймс опустился рядом, обнял ее за плечи. Он чувствовал, как мелко дрожит ее худенькое тело. Тревога, которую он долго подавлял, вырвалась наружу, сжала горло ледяным кольцом. Он посмотрел на Эмили. В ее глазах он увидел отражение собственного страха – и что-то еще: пробуждение сестры, врача, который понимал, что «просто усталость» и «легкая анемия» здесь не работают.
– Эмили… – начал он, голос сорвался.
– Молчи, пап, – резко оборвала она, не отрывая взгляда от Лили. Ее пальцы легли на тонкое запястье сестры, нащупывая пульс. – Просто молчи. Лили? Как ты себя чувствуешь, малышка? Говори правду. Лили открыла глаза. В их голубой глубине стояли слезы – не от боли, а от стыда, от страха, от понимания, что она больше не может притворяться сильной.
– У меня… у меня кружится голова, Эмми, – прошептала она, и голосок ее дрожал. – И дышать… дышать тяжело. И сердце… стучит вот тут, – она прижала крошечную ладонь к груди. – Я… я не хотела портить день, честно! Я хотела быть хорошей! Последние слова прозвучали как нож в сердце Джеймса. Он прижал дочь к себе, чувствуя, как ее маленькое сердечко бешено колотится, как птица в клетке.
– Ты хорошая, солнышко, ты самая лучшая, – бормотал он, целуя ее макушку, но его голос был полон ужаса. Эмили выпрямилась. Ее лицо стало каменным, профессиональным, но под этой маской Джеймс увидел панику. Настоящую панику.
– Все. На сегодня достаточно. Домой. Сейчас же, – ее тон не допускал возражений. Она посмотрела на отца. – Пап… Завтра. Первым делом. К педиатру. Не к нашему участковому. К лучшему. Я… я знаю, к кому. Завтра.
В ее словах завтра прозвучало как приговор. Приговор безмятежному (пусть и несчастливому) существованию, которое они пытались построить за эти три года. Первая трещина в их хрупком мире стала зияющей пропастью. И на дне этой пропасти, бледная и дрожащая, сидела Лили – их маленькая, хрупкая, бесконечно любимая и, возможно, смертельно больная тайна. Машина Джеймса мчалась по мокрому асфальту, дворники бешено счищали набегающие капли. Тишина внутри была густой, звенящей, разрываемой только прерывистым, слишком частым дыханием Лили. Она сидела сзади, пристегнутая, прижавшись лбом к холодному стеклу. Глаза были закрыты, но ресницы влажно слиплись. Каждый выдох оставлял мутный кружок на стекле, который тут же исчезал. Джеймс ловил ее отражение в зеркале заднего вида. Каждый взгляд – нож. Та хрупкость, которую он замечал исподволь месяцами, теперь вышла на первый план с пугающей очевидностью. Как он мог не видеть? Как мог списывать на грусть, на стресс? Руки его так сильно сжимали руль, что костяшки побелели. Эмили сидела рядом с Лили. Ее медицинский блокнот был открыт на коленях, ручка быстро скользила по листу, записывая наблюдения:
– Лили? – голос Эмили был мягче, чем когда-либо за последние три года. Она осторожно прикоснулась к руке сестры. Кожа была холодной и липкой. – Как сейчас? Голова еще кружится. Лили медленно открыла глаза. В них стоял туман страха и стыда.
– Чуть-чуть, – прошептала она. – Только когда… когда смотрю в окно. Машинки быстро едут… кружится.
– А дышать? – настойчиво, но мягко спросила Эмили, пальцы все так же лежали на тонком запястье, считая удары. Слишком частые. Слишком слабые.
– Нор… нормально, – солгала Лили, тут же поймав строгий взгляд Эмили. Она сглотнула. – Только… только глубоко вдохнуть не получается. Как будто… как будто грудь тугой. – Джеймс резко дернул руль, чудом не выехав на встречку. Глубокий вдох? Она не может глубоко вдохнуть? Его собственная грудь сжалась так, что стало больно дышать.
– Эмили… – его голос был хриплым, полным немой мольбы.
– Молчи, пап. Вези. – Эмили не отрывала взгляда от Лили. – Лили, слушай меня внимательно. Ты не виновата. Ни в чем. Ты понимаешь? Ты не испортила день. Ты молодец, что сказала правду. Это самое важное. Мы тебе поможем. Обещаю. – Слова обещаю повисли в воздухе тяжелым грузом. Могла ли она его сдержать? Лили кивнула, слезы покатились по щекам тихо, беззвучно. Она прижалась к Эмили, и та, после секундного замешательства, неловко обняла ее за плечи. Это было неловко, неестественно – первый настоящий физический контакт за долгие годы. Но Эмили не оттолкнула. В этот момент маленькая, дрожащая фигурка сестры перевесила все барьеры, все обиды. Это был пациент. Это была ее сестра, которой было плохо. Остаток пути прошел в напряженном молчании, нарушаемом только шумом двигателя, шуршанием дворников и тихими всхлипами Лили, которые она старательно подавляла. Джеймс чувствовал себя загнанным в угол, беспомощным зверем. Мысли метались: Какой врач? Куда звонить? Что если… Нет, нельзя думать о "если". Он ловил взгляд Эмили в зеркало – сосредоточенный, решительный. Она уже что-то придумала. Она должна была придумать. Машина резко остановилась у подъезда их дома. Джеймс выскочил, распахнул заднюю дверь. Эмили уже расстегнула ремень Лили.
– Можешь идти? – спросила она. Лили кивнула, но когда попыталась встать, ноги подкосились. Джеймс мгновенно подхватил ее на руки – легкую, как перышко, и такую хрупкую. Он прижал ее к себе, ощущая, как ее сердце колотится о его грудь. Как пульс маленькой птички в клетке.
– Веди, Эмили, – бросил он, направляясь к дому. – Что делать? Куда звонить? Сейчас же! Эмили шла рядом, рыская в телефоне.
– Я звоню доктору Шоу. Она гематолог-онколог, лучшая в детской клинике «Санрайз». Она вела мой практикум. – Пальцы Эмили дрожали, когда она искала номер. – Она поможет. Должна помочь. Надо описать симптомы, попросить срочную консультацию… может, сразу анализы… – Она говорила быстро, почти бормотала, больше для себя, выстраивая план действий в голове. Страх гнал ее вперед, превращая в машину по спасению. Они вошли в дом. Холл встретил их привычной прохладой и тишиной, но теперь эта тишина казалась зловещей. Джеймс бережно опустил Лили на диван в гостиной, накрыл пледом, который валялся рядом. Девочка прижала колени к груди, спрятав лицо. Она выглядела потерянной и смертельно усталой.
– Пап, принеси воды, – скомандовала Эмили, поднося телефон к уху. Ее взгляд скользнул по лестнице – дверь комнаты Кейт была плотно закрыта. Ни звука. Как будто в доме не происходило ничего важного. Горечь подкатила к горлу, но Эмили подавила ее. Сейчас не до Кейт. Совсем не до нее. Джеймс кинулся на кухню. Его руки тряслись, когда он наливал стакан воды. Зеркало над раковиной отразило его лицо – изможденное, осунувшееся за последние полчаса. Он видел в нем отражение собственного страха. Страха, который мог стать реальностью. Из гостиной донесся голос Эмили, резкий, профессиональный, но с дрожью под поверхностью:
– Доктор Шоу? Это Эмили Харпер. Простите за беспокойство в выходной… Мне срочно нужна ваша помощь. Моя младшая сестра… ей восемь лет… У нее симптомы… – Эмили сделала паузу, глотнув воздух. – Сильная слабость, бледность, одышка при минимальной нагрузке, тахикардия, петехии… и синяки… много синяков… Да… Да, подозреваю гематологическую патологию… Очень срочно… Пожалуйста…
Джеймс замер в дверном проеме, прижимая стакан воды к груди, как щит. Слова "гематологическая патология", "петехии" прозвучали как приговор. Он видел, как Лили на диване вздрогнула, услышав этот жесткий, чужой тон сестры. Ее большие глаза, полные слез и немого вопроса, встретились с его взглядом. В них был только страх. Чистый, детский страх перед неизвестностью, которая ворвалась в их дом на тихой субботней улице и теперь разрывала последние остатки иллюзий о "новой норме". Настоящая драма только начиналась, и ее следующей сценой должна была стать не гостиная с мягким диваном, а стерильный, пахнущий антисептиками кабинет врача, где слова Эмили обретут страшный, конкретный смысл. Дрожь в голосе Эмили, когда она произносила слова «гематологическая патология», ударила Джеймса сильнее, чем крик. Он стоял в дверях гостиной, стакан воды в руке казался неподъемным. Лили прижалась в угол дивана, плед натянут до подбородка. Только огромные глаза виднелись над тканью – синие, влажные, полные немого вопроса: Это из-за меня?
– Да, доктор Шоу… Спасибо. Огромное спасибо, – голос Эмили срывался, но она держалась. – Завтра, восемь утра. Да. Мы будем. Все анализы… конечно. – Она положила телефон, ладонь на секунду прижала ко лбу, глаза закрыты. Глубокий вдох. Выдох. Когда она открыла глаза, в них была только сталь. – Записали. Завтра в восемь, детская клиника «Санрайз», доктор Шоу лично примет. Сразу возьмут кровь, возможно, еще что-то. – Джеймс подошел, присел перед диваном. Вода. Он почти забыл про нее.