Альбина Мурзаева – Выбор крови (страница 8)

Джеймсу было теперь под пятьдесят. Серебряные нити решительно отвоевывали территорию у каштановых волос у висков, а глубокие морщины у глаз говорили больше о бессонных ночах и немой боли, чем о возрасте. Он все так же возглавлял свою архитектурную фирму, но работа стала не страстью, а якорем, единственной твердой почвой в мире, который однажды рухнул у него под ногами. Домом управляла приходящая экономка, миссис Бэрд – добрая, но не сентиментальная женщина лет шестидесяти, чье присутствие было фоном, а не заменой. Любовь Джеймса к Лили оставалась его столпом, непоколебимым, но и он чувствовал тяжесть – тяжесть одиночества в воспитании, тяжесть неразрешенного вопроса о Ванессе, тяжесть холодной войны между дочерьми.

Эмили, которой теперь был двадцать один год, училась на последнем курсе престижного университета в часе езды от дома. Она выбрала медицину с фанатичной решимостью – словно пытаясь понять, а потом и победить ту невидимую болезнь, что разъела их семью. Ее визиты домой были регулярными, но краткими, заполненными учебниками и ноутбуком. Отношения с Лили? Они были… корректными. Эмили выполняла роль старшей сестры по минимуму: спрашивала об уроках, могла купить новое платье, иногда помогала с домашним заданием для начальной школы. Но теплоты, спонтанных объятий, смеха – того, что Лили жаждала больше всего, – не было. Была вежливая дистанция, оберегаемая Эмили как щит от слишком сильных, слишком болезненных чувств. Она видела Лили, заботилась на уровне долга, но не позволяла сердцу распахнуться. Гнев на мать и глубоко запрятанная, неосознанная обида на Лили как на символ этого предательства ставили невидимый барьер.

Кейт, двадцати лет, формально все еще жила дома, учась в местном колледже. Но ее присутствие было призрачным. Она превратилась в мастеровитую мастерицу избегания. Ее комната – крепость, дверь почти всегда закрыта, из-под нее доносился лишь приглушенный звук музыки. За общим столом она появлялась редко, предпочитая перехватывать еду на кухне поздно вечером или рано утром. С Джеймсом обменивалась краткими, необходимыми фразами: «Передай соль», «Взносы за семестр оплатили?». С Эмили – холодным нейтралитетом, иногда переходящим в колкие замечания, если та пыталась заговорить о чем-то важном. А с Лили… С Лили Кейт вела себя как с воздухом. Она не грубила открыто, не кричала – Ванессина ярость выдохлась, сменившись ледяным презрением. Она просто не замечала девочку. Если Лили оказывалась у нее на пути, Кейт обходила ее, не глядя, словно объезжая неодушевленное препятствие. Если Лили, набравшись смелости, робко спрашивала что-то, Кейт делала вид, что не слышит, или отвечала коротким, лишенным интонации «да» или «нет», не отрывая глаз от телефона. Это было хуже крика. Это было полное отрицание ее существования. И каждый такой взгляд сквозь нее, каждое игнорированное «привет» оставляло на маленьком сердце Лили невидимый шрам.

А Лили…

Лили было почти восемь. Она выросла из круглощекого малыша в худенькую, изящную девочку. Ее светлые, почти льняные волосы были теперь длиннее, глаза – большие, не по-детски серьезные голубые озера – казались еще больше на фоне лица, которое начало терять детскую пухлость. И в этом лице было что-то… хрупкое. Что-то, что заставляло взгляд задержаться и ощутить легкую тревогу. Первые изменения были едва уловимы. Их можно было списать на взросление, на грусть, на последствия той бури, что пронеслась над ее детством.

1. Усталость. Раньше Лили была вечным двигателем, готовым играть, бегать, рисовать часами. Теперь она быстрее выдыхалась. После школы, вместо того чтобы сразу рваться во двор или к игрушкам, она могла прилечь на диван на полчасика, просто глядя в потолок. «Ты устала, солнышко?» – беспокоился Джеймс. «Чуть-чуть, пап», – улыбалась она, но в глазах была не детская сонливость, а глубокая, необъяснимая утомленность. Прогулка в парк, которая раньше была радостью, теперь требовала усилий, и на обратном пути она молча тянула Джеймса за руку, ее шаги становились мелкими и вялыми.

2. Бледность. Ее всегда светлая кожа приобрела нездоровый, фарфорово-прозрачный оттенок. Румянец, который раньше появлялся от смеха или бега, возникал теперь редко и был едва заметным. Под глазами залегли нежные, но стойкие тени – легкая синева или серость, которая не исчезала даже после долгого сна. Она стала похожа на маленькую фарфоровую куколку, которую слишком долго держали в шкафу – прекрасную, но лишенную жизненных красок.

3. Аппетит. Лили никогда не была обжорой, но теперь ее аппетит почти исчез. Она ковырялась в тарелке, отодвигала еду, говорила «я не голодна» таким тихим голосом, что Джеймсу приходилось уговаривать ее съесть хоть половину порции. Миссис Бэрд ворчала, что девочка слишком худа, но связывала это с капризами или стрессом.

4. Синяки. Они стали появляться чаще. Небольшие, фиолетовые или желто-зеленые пятнышки на тонкой коже рук, ног, иногда на спине. «Я ударилась о стол», «я споткнулась на лестнице», – оправдывалась Лили, когда Джеймс с тревогой спрашивал. Он верил – дети вечно в синяках. Но их количество и то, как они возникали будто бы на ровном месте, начинали вызывать смутное беспокойство. Однажды, играя с соседской собакой, та легонько толкнула ее лапой – наутро на предплечье Лили расцвел яркий синяк размером с монету. Джеймс смотрел на него, и что-то холодное сжало его внутри.

5. Слабость. Она стала ронять вещи. Карандаш выскальзывал из пальцев, когда она рисовала. Чашка с какао чуть не выпала у нее из рук за завтраком – Джеймс едва успел подхватить. «Ручки у меня сегодня какие-то слабенькие», – вздохнула она тогда, и в ее голосе прозвучала не детская досада, а какая-то взрослая, усталая покорность. Она меньше бегала, меньше прыгала, чаще просилась на руки, хотя уже была не малышкой. Ее движения потеряли прежнюю легкость, стали осторожнее, медленнее.

Джеймс замечал. Как мог не замечать? Его отцовское сердце билось тревогой. Он несколько раз заговаривал с Эмили: «Ты не находишь, что Лили как-то… бледновата?», «Она так быстро устает, это нормально?». Эмили, погруженная в свои учебники и внутренние баррикады, отмахивалась с позиции почти-врача: «Пап, все дети разные. Может, у нее просто низкое давление или легкая анемия. Побольше витаминов, отдыха. Не драматизируй». Ее слова звучали разумно, но они не успокаивали ту глухую тревогу, что поселилась в груди Джеймса. Кейт, разумеется, ничего не замечала. Или делала вид. Лили для нее была пустым местом, а пустое место не может быть бледным или усталым. А Лили… Лили чувствовала. Она чувствовала эту странную слабость, которая приходила без причины. Чувствовала, как тяжелеют веки посреди дня. Чувствовала, как иногда кружится голова, если резко встать. Она видела синяки и не всегда могла вспомнить, где ушиблась. Но больше всего она чувствовала взгляд отца – взгляд, полный такой глубокой, немой тревоги, что ей становилось страшно. Она не хотела его пугать. Она старалась улыбаться шире, делать вид, что у нее много сил, что она счастлива. Она заставляла себя доедать обед, даже если есть не хотелось. Она не жаловалась. В ее маленьком мире, где мамы не было, а старшие сестры были далеки как звезды, папа был всем. И она инстинктивно понимала: если он так боится, значит, происходит что-то очень плохое. Значит, она может стать еще одной проблемой, еще одной тяжестью. А она так не хотела быть тяжестью. Она хотела быть хорошей. Хотела, чтобы ее любили. Однажды субботним утром, когда серое небо Портленда наконец разорвалось лучами солнца, Джеймс решил устроить маленький праздник. Он предложил поехать в любимый зоопарк Лили. Девочка вспыхнула от радости – настоящей, искренней. Эмили, к его удивлению, согласилась оторваться от книг. Кейт, как всегда, отказалась – У меня планы. Зоопарк был переполнен. Солнце, первое после долгих дождей, выгнало на улицу всех горожан. Лили сначала носилась между вольерами, ее глаза горели. Она показывала на обезьян, смеялась над пингвинами, завороженно смотрела на льва. Джеймс ловил ее руку, чтобы она не потерялась в толпе, и чувствовал, как тоненькие пальчики легко сжимают его ладонь – без прежней детской силы. Через час темп замедлился. Лили больше шла, чем бежала. Дыхание ее стало чаще, поверхностным. На щеках появился нездоровый, лихорадочный румянец – два ярких пятна на фоне общей бледности. Она перестала болтать, только смотрела.

– Хочешь отдохнуть, солнышко? – спросил Джеймс, указывая на скамейку в тени.

– Нет-нет, пап, я не устала! – поспешно ответила Лили, пытаясь улыбнуться. – Давай еще к слонам! Они пошли к слоновнику. Подъем по небольшой лестнице к смотровой площадке дался Лили тяжело. Она остановилась на полпути, оперлась о перила. Джеймс увидел, как капельки пота выступили у нее на лбу, хотя было не жарко.

– Лили?

– Я… я просто хотела посмотреть, – прошептала она, избегая его взгляда. Ее грудь быстро вздымалась.

Эмили, шедшая сзади, нахмурилась. Она подошла ближе, ее медицинский взгляд автоматически считывал симптомы: тахипноэ (учащенное дыхание), тахикардия (она видела, как пульсирует сонная артерия на тонкой шейке), бледность, потливость при минимальной нагрузке. В ее глазах мелькнуло нечто большее, чем просто раздражение на отцовскую «панику». Мелькнул профессиональный интерес, смешанный с тревогой.