Альбина Мурзаева – Выбор крови (страница 7)

– КЕЙТРИН ХАРПЕР! ХВАТИТ! – Голос Джеймса громыхнул, как гром. Он поставил Лили на пол, шагнул к дочери. Его лицо было бледным, но глаза горели решимостью и болью. – Лили – моя дочь. Твоя сестра. Она остается здесь. Это ее дом. И если ты не можешь с этим справиться, держи свои мысли при себе. Я не потерплю такого отношения. Понятно? – Кейт сжала кулаки, ее тело дрожало от невыплеснутой ярости. Она метнула последний убийственный взгляд на Лили, которая смотрела на нее снизу вверх со слезами на глазах и сжатым в ручках кроликом.

– Настоящая семья? – она прошипела с ледяным презрением. – Настоящая семья разрушена. Из-за нее. – Она резко развернулась и выбежала из кухни. Через секунду донесся грохот захлопнувшейся двери ее спальни. Наступила гнетущая тишина, нарушаемая только сдавленными всхлипами Лили. Джеймс тяжело опустился на стул, закрыв лицо руками. Его плечи тряслись. Эмили стояла как вкопанная, глотая ком в горле. Гнев Кейт был ужасен, но еще страшнее было то, что она озвучила: Лили *была* живым напоминанием о предательстве. Невинным, но напоминанием. Как им всем жить с этим? Как защитить Лили от этой ярости? От этого… отчуждения? Лили осторожно подошла к Эмили и потянула ее за рукав.

– Эмили? – ее голосок дрожал. – Кейт меня ненавидит? Потому что мама уехала? Это… это я виновата? – Вопрос, полный детской логики и невыносимой боли, пронзил Эмили. Она посмотрела на большие, испуганные глаза сестры, на ее дрожащие губы. Сердце Эмили сжалось. Она не знала, что ответить. Как объяснить необъяснимое? Она опустилась на колени, обняла Лили, прижав к себе.

– Нет, солнышко, нет, – прошептала она, гладя ее по волосам, сама не веря своим словам. – Кейт… Кейт просто очень расстроена. Она не ненавидит тебя. Просто… ей больно. Все будет хорошо. Папа и я здесь. – Но слова звучали пусто. Лили прижалась к ней, и Эмили почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь. Она подняла взгляд на отца. Он смотрел на них, и в его глазах Эмили прочла ту же растерянность, ту же боль и беспомощность. Все будет хорошо – это была ложь, в которую они отчаянно пытались поверить. Настоящая семья, о которой говорил Джеймс, была разбита вдребезги. И им предстояло собрать осколки, острые и опасные, каждый день рискуя порезаться до крови. Днем Джеймс, движимый инстинктом сохранить хоть каплю рутины для Лили, отвел ее в школу. Обычно это была веселая прогулка, Лили болтала без умолку. Сегодня она шла молча, крепко держа его за руку, ее маленькая ладошка была липкой от волнения.

– Папа, – тихо спросила она у ворот, – а миссис Картер спросит про маму? Про утренник?– Утренник. Джеймс сглотнул. Он совсем забыл. Ванесса должна была помочь с костюмом бабочки. Лили так ждала.

– Я… я поговорю с миссис Картер, лапушка, – сказал он, насильно улыбаясь. – Не волнуйся. Иди, играй с друзьями. – Он наблюдал, как она неуверенно идет к группе детей, оглядываясь на него. Ее обычная солнечность померкла. Когда она скрылась за дверью, Джеймс прислонился к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Как он будет справляться со всем? С работой? С двумя старшими дочерьми на пороге взрослой жизни? С Лили? С ее вопросами, ее страхами, ее потребностью в матери? С ненавистью Кейт? Он почувствовал себя совершенно разбитым и беспомощным. Эмили, оставшись одна, пыталась заняться учебой. Но слова в учебнике плыли перед глазами. Вместо формул она видела лицо Кейт, искаженное ненавистью, и испуганные глаза Лили. Она слышала грохот из комнаты сестры – Кейт явно что-то ломала. Эмили хотелось закричать, заткнуть уши, убежать. Но она не могла. Она поднялась наверх. Дверь в комнату Лили была приоткрыта. Эмили заглянула. Лили сидела на ковре посреди моря игрушек, но не играла. Она держала в руках фотографию – их общую, прошлогоднюю, где все пятеро улыбались у новогодней елки. Лили осторожно водила пальчиком по лицу Ванессы, потом по своему. Потом она положила фотографию, взяла лист бумаги и цветные карандаши и начала что-то сосредоточенно рисовать. Эмили постояла в дверях, наблюдая. В сердце клубилось что-то тяжелое и неприятное – жалость? Вина? Ответственность? Она вспомнила утренние слова отца: Лили – твоя сестра. Даже если… технически не совсем. Но она выросла с ней. Она помнила, как принесли ее из роддома, как Лили делала первые шаги, как смешно коверкала слова. Это не исчезло. Не могло исчезнуть. Эмили тихонько вошла.

– Что рисуешь? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нормально. Лили вздрогнула и прикрыла рисунок рукой.

– Ничего…

– Можно посмотреть? – Лили нерешительно убрала руку. На бумаге были криво, но старательно нарисованы четыре фигурки: большая (папа), две поменьше (Эмили и Кейт?) и совсем маленькая (она сама). Над ними – желтое солнышко. Рядом с большой фигуркой стояла еще одна, чуть меньше, с длинными волосами (мама?), но она была обведена черным карандашом и отгорожена волнистой линией, как будто за забором. Эмили сердце упало.

– Это… это мы, – прошептала Лили. – Только мама… мама далеко. За чертой. Эмили присела рядом. Она не знала, что сказать. Она протянула руку и неловко погладила Лили по спине.

– Красивый рисунок, – выдавила она. – Солнышко хорошее. Лили посмотрела на нее с внезапной надеждой.

– Тебе нравится? Хочешь, я подарю тебе? – Она порывисто протянула рисунок. Эмили взяла его. Бумага была теплой от детской руки. Этот наивный рисунок, этот жест доверия и желания угодить… Он растрогал ее до глубины души. Впервые за эти сутки что-то внутри нее дрогнуло не от боли или гнева, а от чего-то теплого и щемящего.

– Спасибо, Лили, – тихо сказала Эмили. – Я повешу его у себя. Над столом. – На лице Лили расцвела робкая, но настоящая улыбка. Эмили почувствовала, как уголки ее собственных губ дрогнули в ответ. Это было крошечное, хрупкое пламя в кромешной тьме. Вечером Кейт вышла из своей комнаты. Она выглядела измотанной, но ярость в ее глазах не угасла, лишь притупилась, превратившись в холодное, тяжелое презрение. Она молча прошла на кухню, открыла холодильник, достала банку колы. Лили, сидевшая за столом и клеившая аппликацию (она решила сделать еще один рисунок, для папы), увидев ее, насторожилась. Она смотрела на Кейт, как маленький зверек на хищника. Потом, словно движимая внезапным импульсом, она осторожно соскользнула со стула и подошла к Кейт. В руке она сжимала только что раскрашенную картинку – яркую бабочку.

– Кейт? – тихо позвала она. Кейт обернулась, ее взгляд был как лед.

– Я… я нарисовала тебе бабочку, – Лили протянула картинку, стараясь улыбнуться. – Потому что… потому что ты скоро на утренник? Как бабочка? Красивая? Это было наивное, детское попытка примирения, подарок, сделанный от всего сердца. Но для Кейт это прозвучало как издевательство. Утренник? Красота? Все, что ассоциировалось с прежней, разрушенной жизнью. Все, что теперь было отравлено присутствием этой девочки.

– Ты что, глупая? – холодно бросила Кейт. – Какой еще утренник? Какая бабочка? Ты разрушила ВСЕ! – Она резким движением отшвырнула протянутую картинку. Лили вскрикнула от неожиданности и обиды. Картинка упала на пол. Но Кейт не остановилась. Ее взгляд упал на стоявшую рядом, на столешнице, любимую кружку Лили – розовую, с блестками и единорогом. Кружку, которую купила Ванесса.

– И хватит совать свой нос! – крикнула Кейт, и ее рука, все еще сжимавшая банку колы, дернулась. Банка ударилась о кружку. Хрупкий фарфор звонко разбился вдребезги, разлетаясь розовыми осколками по кафельному полу. Наступила мертвая тишина. Лили замерла, глядя на осколки своей любимой кружки. Ее нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами. Она не плакала, просто смотрела, как рухнул еще один кусочек ее маленького, понятного мира.

– КЕЙТ! – заревел Джеймс, вбегая на кухню с гостиной, где он пытался разобрать счета. Он увидел осколки, Лили, стоящую как статуя, и Кейт с банкой в руке, с лицом, на котором мелькали страх и не раскаяние, а скорее удовлетворение от содеянного.

– Что ты наделала?! – Он схватил Кейт за плечо, заставляя ее обернуться. Его лицо побагровело от гнева. – Это жестоко! Это низко! Она же ребенок!

– Ребенок, который разрушил нашу семью! – выкрикнула Кейт, вырываясь. – Я ненавижу ее! И я ненавижу вас всех за то, что вы притворяетесь, что все нормально! Это НЕ НОРМАЛЬНО!

Она вырвалась и снова убежала в свою комнату, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Джеймс стоял, тяжело дыша, глядя на осколки. Потом он опустился на корточки перед Лили, которая наконец разрыдалась – тихо, безнадежно.

– Прости, солнышко, прости, – бормотал он, собирая острые осколки, боясь, что она порежется. – Папа купит новую. Такую же. Обещаю.

Но он знал, что новую кружку купить можно. А вот как собрать осколки доверия, невинности, как защитить эту маленькую душу от яда ненависти, который отравлял их дом? Он не знал. Он осторожно обнял рыдающую Лили, чувствуя, как его собственная броня трещит по швам. В его декларации настоящей семьи появилась первая, кровавая трещина. И Кейт только что вбила в нее клин.

ГЛАВА 5: ТРИ ГОДА ТИШИНЫ И ПЕРВАЯ ТРЕЩИНА

Три года спустя

Три долгих года пролетели над домом Харперов на Бэйвью-драйв, как осенние листья – яркие на поверхности, но несущие в себе тлен грядущей зимы. Время не залечило раны, нанесенные исчезновением Ванессы; оно лишь покрыло их тонким слоем привычки, ритуала, повседневного выживания. Воздух больше не вибрировал от криков, но в нем поселилась глухая, гнетущая тишина, прерываемая лишь механическим гулом бытия.