Альбина Мурзаева – Выбор крови (страница 6)

– Вот твоя семья! Мусор! Как и ты! Лили вскрикнула, не выдержав. Не думая, движимая чистой детской яростью и обидой, она бросилась на Кейт, маленькими кулачками бья по ее ногам и животу.

– Злая! Злая! Ненавижу тебя! Отдай мой рисунок! Отдай мою маму! – она кричала сквозь рыдания. Кейт, ошеломленная такой реакцией, на секунду отступила. Но затем ее собственный гнев, накопленный за дни, вырвался наружу. Она грубо схватила Лили за плечи и оттолкнула.

– Не смей меня трогать! Уродка! – она кричала. – Исчезни! Сгинь! – Лили потеряла равновесие и упала навзничь, ударившись затылком о край журнального столика. Раздался глухой стук, а затем оглушительный, пронзительный вопль боли и страха. Шум разбудил Джеймса и заставил Эмили выскочить из комнаты.

– Что происходит?! – Джеймс вскочил, сердце бешено колотилось. Он увидел Лили, рыдающую на полу, прижимающую руку к затылку, и Кейт, стоящую над ней, багровую от гнева, но в ее глазах мелькнул испуг.

– Она… она набросилась на меня! – выпалила Кейт, оправдываясь.

– Она разорвала мой рисунок! – завыла Лили. – Про маму! Она назвала меня мусором! – Джеймс подбежал к Лили, осторожно отвел ее руку. На светлых волосах проступила маленькая шишка, но, к счастью, не было крови. Боль была больше от испуга и обиды. Он поднял девочку на руки, прижимая к себе. Она вцепилась в него, дрожа всем телом. Он повернулся к Кейт. Его лицо, обычно такое доброе и терпеливое, было страшным в своей холодной ярости. Глаза горели.

– Кейтлин Энн Харпер, – его голос был тихим, но таким тяжелым, что Кейт невольно отступила на шаг. – Ты перешла все границы. Ты оскорбляешь, ты издеваешься, и теперь ты физически навредила своей… – он сделал усилие, – …сестре. Твоя жестокость невыносима. Эмили молча подошла, подняла смятый рисунок, попыталась его разгладить. Ее лицо было бледным.

– Я не хочу ее видеть! – закричала Кейт, трясясь, но уже скорее от страха перед отцовским гневом, чем от злости. – Она не моя сестра! Она разрушительница! Она…

– Замолчи! – Джеймс рявкнул так, что Кейт буквально захлопнула рот. Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. – С этого момента, Кейт – он говорил медленно, подчеркивая каждое слово, – Ты не имеешь права разговаривать с Лили. Ни слова. Ни оскорблений, ни команд, ничего. Ты не смотришь на нее. Ты не приближаешься к ней ближе, чем на три шага. Если ты не можешь сдержать свою ненависть, ты будешь избегать ее полностью. Это не обсуждение. Это правило. Нарушишь – заберешь телефон, ноутбук, лишишься встреч с друзьями и тренировок. На месяц. Понятно? Кейт стояла, как вкопанная. Ее щеки горели. Унижение и ярость душили ее. Она посмотрела на Эмили, ища поддержки, но Эмили смотрела на смятый рисунок Лили, а не на нее. Она посмотрела на отца, держащего Лили – ее, чужую! – и на его глаза, полные разочарования и гнева. На нее.

– Понятно, – прошипела она сквозь зубы. Она бросила на Лили последний взгляд, полный такой чистой, недетской ненависти, что девочка снова вжалась в отца. Затем Кейт резко развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что задрожали стены. В гостиной воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только всхлипами Лили. Джеймс опустил голову, прижимая к себе дочь. Он чувствовал себя разбитым. Он только что установил в своем доме линию раздела, запрет на общение между своими детьми. Какой же он отец? Эмили подошла и осторожно протянула Лили разглаженный, но все еще мятый рисунок.

– Вот, Лилли, – сказала она тихо. – Он… он все еще хороший. Лили медленно протянула руку и взяла листок. Она посмотрела на искаженные фигурки, на смятый дом, потом подняла заплаканные глаза на Эмили.

– Мама… она правда не вернется? – прошептала она. Эмили замерла. Она посмотрела на отца. Он закрыл глаза, его лицо исказила гримаса боли. Она снова посмотрела на Лили, на ее абсолютную, беззащитную веру в этот вопрос. Что она могла сказать? Правду? Что их мать сбежала, предав их всех? Или ложь, которая рано или поздно станет еще больнее?

– Я… я не знаю, Лилли, – сказала Эмили наконец, и ее голос сорвался. – Я не знаю. – Она неожиданно для себя протянула руку и осторожно, почти не касаясь, погладила Лили по волосам, чуть выше шишки. Жест был неловким, вымученным, но он был. Первый проблеск чего-то, что не было долгом или холодностью. Лили прижалась щекой к плечу отца, сжимая в руке свой смятый рисунок семьи. Шишка на затылке пульсировала. Но крошечное, робкое тепло от прикосновения Эмили, этого почти неуловимого поглаживания, было как луч света в кромешной тьме ее маленького, разбитого мира. Она зажмурилась, и новые слезы, но уже не только от боли, покатились по ее щекам. Джеймс обнял обеих дочерей – одну, потерянную и отвергнутую, другую, пытающуюся найти свой путь в этом хаосе. Он смотрел на захлопнутую дверь комнаты Кейт. Трещины в фундаменте их семьи разошлись, угрожая поглотить все. Но он должен был держать стены. Хотя бы пока.

Глава 4: Настоящая семья

Солнечный свет, льющийся в столовую через большие окна, казался насмешкой. Воздух все еще был густым от слез, невысказанных обвинений и горечи. Джеймс сидел за столом, уставившись в остывшую чашку кофе. Он не спал. Каждая деталь вчерашнего вечера – слова Ванессы, ее искаженное страхом лицо, звук хлопнувшей двери – проигрывалась в его голове на бесконечной петле. Боль была острой, физической, как нож под ребрами. Предательство жены, с которой он прожил двадцать лет, было одним. Но осознание, что Лили… его солнечный лучик, его позднее счастье… не его кровь? Это было другим ударом, глубже и страшнее. Он смотрел на фотографию на стене: все они, счастливые, обнявшиеся на пляже два года назад. Лили смеялась, забрызгивая всех водой. Ложь, – пронеслось в голове. Вся эта картина – ложь. Тихие шаги на лестнице заставили его вздрогнуть. Лили спустилась в своей любимой пижаме с единорогами, которую ей купила… Ванесса. Ее большие голубые глаза были опухшими от слез, светлые волосы растрепаны. Она несла потрепанного плюшевого кролика – подарок Эмили на ее третий день рождения.

– Папа? – ее голосок дрожал. – Где мама? Она вернется завтра?

Джеймс почувствовал, как снова сжимается горло. Как объяснить пятилетнему ребенку, что мама ушла навсегда? Что она бросила ее? Он встал, подошел и опустился на колени перед ней, стараясь улыбнуться. Это получилось как гримаса боли.

– Мамочке… мамочке нужно было уехать надолго, солнышко, – сказал он, гладя ее по голове. Слова казались чужими, предательскими. – Но папа здесь. Папа всегда будет с тобой. – Лили прижалась к нему, обвивая его шею тонкими ручками. Ее тепло, ее доверчивость были одновременно спасением и пыткой. Она не виновата, твердил он себе. Она – ребенок. Моя дочь. Моя. Но сомнения, как ядовитые змеи, шевелились где-то глубоко. Он крепче прижал ее к себе, как бы пытаясь впитать эту чистоту, эту безусловную любовь, которой ему так отчаянно не хватало. На кухне гремела посуда. Эмили, бледная, с темными кругами под глазами, пыталась приготовить завтрак. Ее мир, такой упорядоченный и предсказуемый – школа, подготовка к колледжу, планы на будущее – рухнул в одно мгновение. Мама… изменяла папе? И Лили… Она взглянула на маленькую сестренку, прижимающуюся к отцу. Милая, добрая Лили. Как такое возможно? Эмили чувствовала вину – вину за то, что не заметила ничего раньше, вину за свое смятение сейчас. Она должна быть сильной. Для папы. Для Кейт. Для Лили. Она налила сок в стаканчик Лили, ее руки дрожали.

– Эми, ты в порядке? – спросил Джеймс, подходя к кухонному острову, все еще держа Лили на руках. Эмили кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она видела боль в его глазах, глубокую, как пропасть. Какой ужас он пережил! И как он может даже смотреть на Лили? Но он смотрел. И держал ее. В глазах Эмили застыло непонимание, смешанное с жгучим сочувствием. Она протянула стакан Лили.

– Спасибо, Эмили, – прошептала девочка, робко улыбнувшись. Эмили почувствовала неловкий толчок в груди. Она быстро отвернулась, делая вид, что занята тостером. Не сейчас. Я не могу сейчас. Грохот двери в гараже заставил всех вздрогнуть. Кейт ворвалась на кухню, как ураган. Она была одета в спортивный костюм, волосы собраны в небрежный хвост, лицо искажено гневом. Ее глаза, обычно яркие и дерзкие, были красными и мутными. Она проигнорировала отца и Эмили, уставившись на Лили, которая испуганно прижалась к Джеймсу.

– Что она тут делает? – прошипела Кейт, ее голос был хриплым и опасным. – Почему она здесь?

– Кейт! – резко оборвал ее Джеймс. – Успокойся. Лили – твоя сестра. Она живет здесь.

– Сестра?! – Кейт фыркнула, и это прозвучало как плевок. – Какая сестра?! Она – ошибка! Живое доказательство того, как мама нас всех ненавидела! Нас обманули! И ты, – она яростно ткнула пальцем в сторону Джеймса, – ты просто… принимаешь это?! Позволяешь ей тут жить?!

– Кейт, это не ее вина! – вскрикнула Эмили, неожиданно для себя самой. – Она ребенок! Кейт резко повернулась к ней:

– А ты чего разнылась? Мамина любимица? Думаешь, теперь будешь тут главной? Или будешь нянчиться с этим… с этим подкидышем? – Последнее слово она выкрикнула с такой ненавистью, что Лили вскрикнула и зарылась лицом в плечо Джеймсу.