Альбина Мурзаева – Выбор крови (страница 5)

– Все будет хорошо, малышка, – произнес он хрипло, но с такой силой, что Эмили вздрогнула. Его голос больше не дрожал. В нем была тяжелая, как гранит, решимость. – Я здесь. Я твой папа. И я никуда не уйду. Никогда. Поняла? Лили всхлипнула еще раз, но уже не так отчаянно. Она уставилась на него своими огромными голубыми глазами, словно проверяя правдивость его слов. Потом, медленно, неуверенно, она кивнула и прижалась щекой к его ладони. Джеймс поднял взгляд на Эмили. В его глазах была благодарность за то, что она не оттолкнула Лили, и бездонная усталость. И еще – приказ. Приказ выжить. Держаться. Быть сильной. Потому что другого выбора не было.

– Помоги ей умыться, Эм, – тихо сказал он. «И… приготовься ко сну. Обеим. Я… я разберусь здесь. – Эмили кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она взяла Лили за руку. Малышка крепко ухватилась за ее палец. Джеймс остался сидеть на полу у дивана, глядя на темное пятно вина и осколки своего разбитого мира. Над ним висела тишина огромного, внезапно опустевшего дома. Но в этой тишине уже звучала новая, хрупкая мелодия – обещание, данное маленькой девочке, которая была его дочерью не по крови, но теперь – навсегда по выбору. Выбору, сделанному в самое темное время его жизни. Тишина после хлопка входной двери была гулкой, как после взрыва. Воздух в гостиной дома Харперов все еще вибрировал от слов Ванессы, от ее слез, от ее бегства. Джеймс стоял посреди комнаты, сжимая в кулаке ключи от машины, которую он так и не догнал. Его плечи были согнуты под невидимым грузом, лицо – пепельно-серым. Лили, прижавшись к его ноге, всхлипывала тихо, как раненый зверек. Ее маленький мир, состоявший из папиных коленей, маминых духов, Эмилиных сказок и даже колючих насмешек Кейт, рухнул в одно мгновение. Мама ушла. И ушла из-за нее. Это чувство вины, непонятное, но всепоглощающее, уже пустило корни в ее детской душе. Кейт, все еще стоявшая у окна, резко обернулась. Ее лицо, искаженное гневом и болью, было направлено прямо на Лили.

– Вот видишь? – ее голос был хриплым, но звенящим от ненависти. – Видишь, что ты наделала? Мама ушла! Из-за тебя! Ты разрушила все! Ты – чужая! Ты не наша!

– Кейт! Хватит! – Джеймс нашел в себе силы заговорить, его голос прозвучал резко, но в нем слышалась глубокая усталость. – Это не ее вина. Твоя мать… – Он запнулся, не в силах произнести слово предала. – Ванесса сама приняла решение. Лили здесь ни при чем.

– Нет, пап! При чем! – Кейт закричала, тряся головой, светлые волосы хлестали по щекам. – Если бы не она… если бы не этот… этот позор! Мы были нормальной семьей! А теперь… – Она не договорила, сжала кулаки и бросила на Лили такой взгляд, что девочка вжалась в ногу отца сильнее. Эмили медленно поднялась с дивана. Ее темные глаза, обычно такие ясные и спокойные, были огромными и полными слез. Она посмотрела на плачущую Лили, на истеричную Кейт, на отца, который выглядел так, будто его только что вытащили из-под обломков.

– Пап… – ее голос дрогнул. – Что… что нам теперь делать? – Вопрос повис в воздухе. Что делать? Как жить? Как дышать? Первая неделя была кошмаром, сплетенным из недосыпа, холодных ужинов и гнетущей тишины, прерываемой только всхлипами Лили или взрывами гнева Кейт. Джеймс взял неделю отпуска по «семейным обстоятельствам». Он пытался быть везде одновременно: успокоить клиентов по телефону, разобрать горы грязной посуды, постирать вещи (впервые в жизни он путал режимы стирки), купить продукты (забывая половину списка), приготовить что-то съедобное (чаще всего паста или яичница), помочь Эмили с документами в колледж, уговорить Кейт выйти из комнаты и, главное, утешить Лили, которая постоянно спрашивала: Когда мама вернется? и Кейт меня ненавидит, да? Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Его некогда безупречный дом превратился в поле боя. Работа, его привычная отдушина и источник уверенности, теперь казалась недосягаемой роскошью. Финансовые последствия ухода Ванессы (она забрала свою долю со счета и умчалась прочь) тоже давили, но это было ничто по сравнению с эмоциональным опустошением его дочерей. Эмили стала его тенью и молчаливым помощником. Она вставала раньше всех, пыталась навести порядок на кухне, собирала Лили в школу (частную начальную школу «Св. Клара», куда Ванесса с гордостью ее устроила), проверяла ее домашние задания. Она делала это с каменным лицом, механически. Любовь? Нет. Скорее глубокое чувство долга и вины – вины за то, что она не чувствует к Лили того, что должна была бы чувствовать родная сестра. Вины за то, что где-то в глубине души она тоже злилась на эту маленькую блондинку с большими глазами, которая стала причиной исчезновения их матери. Но видеть, как Кейт терзает Лили, было невыносимо. Эмили становилась между ними, как щит, холодный и непроницаемый.

– Эмили, можно я посижу с тобой? – Лили тихонько подошла к старшей сестре, которая корпела над учебниками по биологии за кухонным столом. Девочка держала в руках потрепанную книжку со сказками. Эмили вздрогнула, оторвавшись от текста. Она посмотрела на Лили. На ее ожидающие глаза. На книжку, которую Ванесса читала им обеим, когда Лили была совсем маленькой. Глоток комка встал у нее в горле.

– Не сейчас, Лили, – сказала она ровным голосом, отводя взгляд. – Я очень занята. Иди поиграй в своей комнате. – Лили поникла, но не ушла. Она притихла рядом, уткнувшись носом в страницы своей книги, украдкой поглядывая на профиль Эмили. Это было лучше, чем полное одиночество. Лучше, чем комната, где ее ждали только плюшевые свидетели ее горя. Кейт стала бомбой замедленного действия. Она почти не разговаривала с отцом и Эмили, если это не было необходимо. Ее комната стала крепостью, откуда доносился грохот музыки или звенящая тишина. Единственной ее мишенью была Лили. Каждая встреча, каждый взгляд – повод для атаки. Если Лили случайно задевала ее за столом: «Отодвинься, подкидыш! Не дыши на меня!» Если Лили пыталась рассказать что-то из школы: «Кого это волнует? Ты же все равно тупая!» Если Лили просто проходила мимо: «Исчезни с глаз моих долой! Ты портишь воздух!» Она прятала любимую игрушку Лили – плюшевого кролика Бани. Подменяла ее зубную пасту на горчицу. Случайно проливала сок на ее рисунки. Ее жестокость была изобретательной и беспощадной. Она не просто отвергала Лили – она пыталась стереть ее из своего пространства, из семьи, из существования. Каждая слеза Лили, каждая дрожь в ее голосе были для Кейт крошечной каплей облегчения в море ее собственной невыносимой боли и гнева на предавшую их мать. Лили была единственной, на кого этот гнев можно было безопасно выплеснуть. Лили жила в постоянном страхе и замешательстве. Школа стала временным убежищем, где учителя были добры, а другие дети еще не знали о ее семейной катастрофе. Но дома… Дом больше не был безопасным местом. Она боялась выйти из своей комнаты, боялась встретить взгляд Кейт, боялась сделать что-то не так. Она цеплялась за отца, как за спасательный круг, но он был так занят и так грустен. Эмили была далека, как луна – видимая, но недосягаемая. А Кейт… Кейт была монстром из кошмаров. Лили пыталась понять, что она сделала не так. Может, она недостаточно хорошо убрала игрушки? Может, она получила четверку вместо пятерки по чтению? Может, она съела последнее печенье? Она старалась изо всех сил: убирала за собой, тихо сидела в уголке, пыталась улыбаться папе. Она даже, рискуя нарваться на новый взрыв ненависти, однажды вымыла Кейтину кружку, оставленную в раковине, надеясь, что это смягчит сестру. Кейт, обнаружив чистую кружку, просто фыркнула и бросила ее в посудомойку со стуком, будто та была заразной. Она молилась перед сном: «Пожалуйста, Господи, пусть мама вернется. Пусть Кейт перестанет меня ненавидеть. Пусть Эмили разрешит мне посидеть рядом. Пусть папа снова улыбнется. Аминь». Но утро приносило только ту же боль и тот же страх, разразилась в пятницу вечером, через десять дней после ухода Ванессы. Джеймс, выбитый из сил, уснул в кресле перед телевизором, который показывал что-то бессмысленное. Эмили заперлась в своей комнате, готовясь к онлайн-семинару. Лили, притихшая и послушная, сидела на ковре в гостиной, раскрашивая картинку – большого дом с яркими окнами и фигурками людей, держащихся за руки. Она рисовала маму, папу, Эмили, Кейт и себя. Маму она рисовала особенно старательно, с длинными желтыми волосами и улыбкой. Кейт вошла в гостиную, направляясь на кухню за водой. Она увидела Лили и рисунок. Что-то внутри нее снова кольнуло – знакомая волна гнева и боли. Она остановилась.

– Что это? – ее голос был ледяным.Лили вздрогнула и прикрыла рисунок рукой.

– Ничего… Я просто рисую.

– Покажи, – приказала Кейт.

– Это не готово…

– Я сказала, покажи! – Кейт резко шагнула вперед и выдернула альбом из рук Лили. Она посмотрела на яркий, наивный рисунок. На счастливую семью. На фигурку с желтыми волосами.

– Ты что, совсем тупая? – прошипела Кейт, и ее голос дрожал от ярости. – Ты не поняла? Ее нет! Она ушла! Из-за тебя! И ты рисуешь эту… эту ложь?!

– Отдай! – пискнула Лили, вскакивая. Слезы брызнули у нее из глаз. – Это моя семья!

– Твоя семья? – Кейт засмеялась, резко и неприятно. – Твоя семья – это какой-то мудак, которого мамаша подцепила, пока папа вкалывал! А мы – мы тебе не семья! Ты здесь никто! Чужая кровь! Подкидыш! С этими словами Кейт сжала листок в кулаке, смяв тщательно нарисованный дом, и швырнула его на пол. Бумажный комок покатился к ногам Лили.