Альбина Мурзаева – Выбор крови (страница 13)

– Мистер Харпер, вам лучше отойти, – мягко сказала доктор Шоу, подходя к Лили. – Или держать ее очень крепко.

Джеймс не двинулся с места. Он взял Лили за свободную руку и свою здоровую, крепкую руку. «Я здесь, солнышко. Я с тобой». Лили проснулась от прикосновений и голосов. Ее глаза, мутные от остатков седации, открылись, наполнились страхом при виде медсестры с иглой.

– Нет… папа… не надо еще… – она попыталась отдернуть руку, но сил не было. Голос был слабым, хриплым.

– Только маленький укольчик, Лили, – сказала медсестра, дезинфицируя кожу на тыльной стороне ладони. – Потом будет легче. Мы тебе дадим немножко силы. Видишь? – она показала на темно-красный мешок. – Это волшебная сила. Она поможет тебе дышать.

Лили смотрела на мешок с широко раскрытыми глазами. Страх боролся с любопытством и обещанием силы. Джеймс прижимал ее руку, шепча слова утешения, которые сам не слышал. Игла вошла. Лили вскрикнула – коротко, резко от боли и страха. Слезы брызнули из глаз. Она зажмурилась, стиснув зубы, ее пальцы вцепились в руку отца с неожиданной силой отчаяния. Медсестра зафиксировала катетер пластырем, подключила длинную прозрачную трубку к системе переливания. Темная, густая жидкость медленно потекла по трубке.

– Холодно… – прошептала Лили, вздрагивая, когда первые капли чужой крови достигли ее вены. – Ой, как холодно, папа…

– Скругло согреется, солнышко, – бормотал Джеймс, стирая ей слезы. Он чувствовал, как холод идет и от трубки, и от ее руки. Холод смерти, которую пытались отогнать этой темной субстанцией.

Он смотрел, как чужая кровь, капля за каплей, заполняет трубку, вливается в хрупкое тело его дочери. Это было сюрреалистично. Ужасающе. И в то же время – единственной нитью надежды. Каждая капля была шансом. Шансом на завтра. На следующий вдох. Эмили стояла в ногах кровати, наблюдая за процессом с профессиональной внимательностью, но ее нижняя губа была искусана до крови. Она видела, как Лили бледнеет еще больше от холода и стресса, как учащается ее пульс на мониторе (который подключила вторая медсестра). Она знала все риски переливания – реакции, перегрузку… Но знала и то, что без этого Лили может не пережить ночь. Ее сердце разрывалось между сестрой и почти-врачом. Прошло полчаса. Первый мешок эритроцитов был почти пуст. Лили дремала, измученная, ее дыхание немного выровнялось, но все еще было поверхностным. Бледность… казалось, немного отступила от висков? Или это игра света? Джеймс ловил себя на этой безумной надежде. Потом принесли тромбоцитарную массу – мутную, желтоватую жидкость. Ее подключили к той же системе. Переливание продолжалось. Тем временем пришла медсестра из приемного отделения.

– Палата готова. Изолятор, бокс №7.

Переезд в стационар был кошмаром в полутьме. Лили, ослабленная, почти не приходила в себя. Джеймс нес ее на руках по бесконечным коридорам, мигающим неоновым светом. Эмили несла стойку с недоперелитыми тромбоцитами, ее лицо было маской сосредоточенности. Они вошли в бокс. Маленькая комната, вся выложенная моющимися панелями, кровать посередине, раковина с бесконтактным смесителем, мощная вентиляция. Воздух гудел. Стерильно. Холодно. Как камера. Медсестры осторожно переложили Лили на кровать, поправили катетер, проверили капельницу. Джеймс и Эмили остались одни. Дверь закрылась с тихим щелчком. Гул вентиляции заполнил пространство. Лили лежала неподвижно, привязанная к системе переливания и мониторам. Ее рука, с катетером, лежала поверх одеяла – маленькая, беззащитная. Джеймс опустился на стул у кровати. Усталость, адреналиновый откат, ужас – все навалилось разом. Он положил голову на край кровати рядом с рукой Лили. Слезы текли по его щеке, впитываясь в ткань простыни. Он не мог их остановить. Его мир рухнул окончательно. Его дочь умирала в этой белой, гудящей коробке, и он был бессилен. Эмили стояла, прислонившись к холодной стене. Она смотрела на Лили, на отца, на мешок с тромбоцитами, медленно опустошающийся. Медицинские термины вертелись в голове: апластическая анемия. Тяжелая форма. Трансплантация костного мозга. Донор. HLA-типирование. Шансы. Шансы… Они были. Но путь был адским. И первым шагом на этом пути была вот эта ночь. Эта гудящая коробка. Эти капли чужой крови, дарующие отсрочку. Она подошла к кровати, осторожно положила руку на плечо отца. Он вздрогнул, поднял заплаканное лицо.

– Мы… мы будем с ней, пап, – сказала Эмили, и в ее голосе впервые зазвучала не только решимость врача, но и неуверенная нежность сестры. – Каждую минуту. Мы ее не оставим. Джеймс кивнул, не в силах говорить. Он взял руку Эмили, прижал ее к своей щеке, мокрой от слез. Они остались так – отец и старшая дочь, держась за руки над спящей младшей, в центре стерильного кошмара. Гул вентиляции был их единственным хором. За окном бокса давно наступила ночь. Но настоящая ночь – долгая, страшная ночь борьбы – только начиналась.

Возвращение домой (глубокой ночью)

Переливание закончилось за полночь. Лили спала глубже, ее дыхание стало чуть менее частым, губы чуть менее синими. Мониторы показывали чуть менее пугающие цифры. Доктор Шоу, заглянувшая перед уходом, сказала: «Стабильно тяжело. Оставайтесь. Спите здесь». Но Джеймс настоял на возвращении домой – хотя бы на пару часов. Ему нужна была смена одежды, документы, ощущение… не контроля, но хотя бы связи с прежней жизнью. Эмили осталась в палате, не спускающая глаз с сестры и мониторов. Дорога домой в предрассветной тьме была сюрреалистична. Пустые улицы, светофоры, мигающие желтым. Джеймс вел машину на автопилоте. В голове – калейдоскоп ужаса: бледное лицо Лили, темная кровь в трубке, цифры 58, 18, 1.1… Пластырь на ее боку. Гул изолятора. Он вошел в темный, молчаливый дом. Запах дома – привычный, уютный – ударил по нему с неожиданной силой, вызвав новый приступ тошноты. Здесь, в этой тишине, казалось, ничего не произошло. Но все изменилось навсегда. Он прошел в гостиную. На диване все еще лежал плед, которым укрывали Лили днем. На журнальном столике – ее раскраска с единорогом, брошенная утром в спешке. Джеймс схватился за спинку кресла, его тело содрогнулось от сухих, беззвучных рыданий. Боль была физической, разрывающей грудину. Потом его взгляд упал на лестницу. На дверь комнаты Кейт. Она была плотно закрыта. Ни щелчка. Ни звука музыки. Ничего. Полное, оглушающее молчание. Его дочь. Его кровная дочь. Ее сестра лежала в больнице, между жизнью и смертью, а она… Она спала? Слушала музыку? Смотрела сериал? Игнорировала их телефонные звонки (Эмили звонила ей из больницы, сообщить)? Ярость, черная, всепоглощающая, смешалась с горем. Он поднялся по лестнице, шатаясь. Подошел к двери. Поднял кулак. Хотел бить, ломать, кричать: «Проснись! Твоя сестра умирает! Ты монстр!». Но кулак опустился. Беспомощно. Бессмысленно. Что это изменит? Ничего. Абсолютно ничего. Кейт выбрала свою крепость молчания и ненависти. И никакой кошмар Лили не мог пробить эти стены. Джеймс спустился вниз. Взял смену одежды, документы Лили. На кухне, на автомате, налил себе стакан воды. Рука тряслась так, что вода расплескалась. Он поставил стакан, не допив. Взгляд упал на холодильник, на магнитики. На фото – старая фотография, еще до Лили. Счастливые: он, Ванесса, Эмили, Кейт-подросток. Улыбающиеся. Наивные. Джеймс сорвал фотографию, смял ее в кулаке и швырнул в мусорное ведро. Он вышел из дома, хлопнув дверью. Предрассветный воздух был ледяным. Он сел в машину, положил голову на руль. И снова зарыдал – тихо, безнадежно, в пустоту салона. Дом, который он строил, который был его крепостью, превратился в склеп. Склеп разбитых иллюзий, где в одной комнате умирала его младшая дочь, а в другой – в полном равнодушии – жила старшая. И он был бессилен перед этим распадом. Бессилен спасти одну. Бессилен достучаться до другой. Бессилен вернуть хоть каплю того счастья, что было на смятой фотографии в мусоре. Он завел машину и поехал обратно в «Санрайз». К гулу вентиляции. К запаху антисептика. К белым стенам, где в изоляторе бокса №7 лежало все, что у него осталось от смысла жизни. И где его ждала Эмили – единственный якорь в этом шторме. И единственная надежда, хрупкая, как гемоглобин в 58.

ГЛАВА 7: ЦИФРЫ НА КРОВИ

Тишина в палате дневного стационара была густой, липкой, пропитанной запахом антисептика и страхом. Лили спала беспокойным, лекарственным сном, ее дыхание поверхностное, прерывистое. Маленькая рука все еще лежала в ладони Джеймса, холодная и безвольная. Пластырь на пояснице, скрывающий место прокола костного мозга, казался Джеймсу клеймом, меткой вторгшейся беды. Он не сводил глаз с дочери, ловя каждое движение ресниц, каждый вздох, боясь, что дыхание остановится. Его собственное тело было сковано ледяным оцепенением, мозг отказывался мыслить дальше слова «аплазия». Пустота. Костный мозг не работает.* Что это значило? Как жить без крови? Без защиты от инфекций? Без способности остановить малейшее кровотечение? Эмили стояла у окна, спиной к комнате, глядя на огни ночного Портленда, медленно зажигающиеся в дождевой мгле. Но она не видела города. Перед ее внутренним взором плыли образы из учебников: схемы кроветворения, микрофотографии клеток крови, страшные графики выживаемости при тяжелой апластической анемии. Цифры: смертность до 70% без лечения в первые год-два. Пересадка костного мозга – единственный шанс на излечение, но только при наличии идеально подходящего донора. Иммуносупрессивная терапия – долгий, мучительный путь с массой побочных эффектов и высоким риском рецидива. Она мысленно перебирала симптомы Лили, соотнося их с диагностическими критериями. Все сходилось с пугающей точностью. Синдром пустого костного мозга. Жуткий, бесчеловечный термин. И он, возможно, описывал сейчас ее сестру. Сестру, которую она годами игнорировала, от которой отстранялась. Вина, острая и жгучая, смешивалась с профессиональным ужасом и проснувшимся инстинктом защитника. Она должна была что-то сделать. Она могла помочь, как никто другой в этой семье. Эта мысль была единственной ниточкой, за которую она держалась. Стук в дверь заставил обоих вздрогнуть. Вошла медсестра, та самая, что брала кровь и помогала с аспирацией. В руках у нее был тонкий распечатанный лист – результаты общего анализа крови с лейкоцитарной формулой. Лицо медсестры было профессионально нейтральным, но Эмили, уже натренированным взглядом, уловила тень сочувствия в глазах.