– Пап, тебе надо домой. Отдохнуть хоть немного, – сказала Эмили тихо. – Я останусь здесь первую ночь. У меня завтра нет пар. Я посплю в кресле.
– Я… я не могу ее оставить… – прошептал Джеймс.
– Ты ей не поможешь, если свалишься с ног. Домой. Прими душ. Попробуй поесть. Привезешь утром ее любимого плюшевого мишку и пижаму. Ей ты сейчас не нужен в таком состоянии. Ей нужен сильный папа завтра. Джеймс знал, что она права. Он кивнул, без сил спорить.
– Кейт… – вдруг вспомнил он. – Она даже не знает… Она… На лице Эмили появилось каменное выражение.
– Она знала, куда мы уезжали. Она видела, в каком состоянии была Лили. Если ей интересно – спросит. Сейчас не до нее. Иди, пап. Поезжай осторожно. Дорога домой была кошмаром наяву. Джеймс ехал механически, его мозг отказывался обрабатывать реальность. Цифры на листке. Холод переливаемой крови. Бледное лицо Лили. Слово «аплазия». Дом на Бэйвью-драйв, такой знакомый и такой чужой, встретил его гулкой тишиной и темнотой. Он включил свет в прихожей – и его взгляд упал на забытый на полу журнал, на расплесканную воду на журнальном столике. Казалось, что с тех пор прошла вечность. Он поднялся в свою спальню, минуя дверь комнаты Кейт. За дверью – тишина. Может, она спит. Может, ее нет. Ему было все равно. Он вошел в ванную, посмотрел на свое отражение в зеркале. Старое, изможденное лицо незнакомца с запавшими, полными ужаса глазами. Он попытался умыться, но вода не смывала чувства оцепенения и грязи – грязи болезни, проникшей в его дом, в его ребенка. Он вышел на кухню, открыл холодильник. Еда вызывала отвращение. Он налил стакан воды, но, поднеся его ко рту, увидел, как его рука дрожит. Стакан выскользнул, упал на кафель и разбился вдребезги. Джеймс смотрел на осколки, на лужу воды. Это было так мелко. Так ничтожно по сравнению с тем, что разбилось сегодня в его жизни. Он не стал убирать. Просто развернулся и пошел в спальню. Он сбросил одежду, пахнущую больницей и страхом, и упал на кровать. Тело было тяжелым, как свинец, но сон не шел. За закрытыми веками плясали цифры: 62… 18… 1.4… И лицо Лили, просящее: «Папа, пожалуйста, не надо…» В больнице Эмили сидела в жестком кресле у кровати спящей Лили. Девочка дышала ровно, цвет лица чуть менее смертельным после переливания, но все еще пугающе бледным. Эмили смотрела на капельницу с физраствором, оставленную на случай экстренного введения лекарств. Она думала о костном мозге. О том, что покажет гистология завтра. О донорах. О Кейт. Идеальный сиблинг-матч. Эта мысль жгла ее изнутри. Как подойти к Кейт? Как заставить ее понять? Согласится ли она? А если нет?.. Эмили сжала кулаки. Если Кейт откажет… Она не знала, что сделает тогда. Ненависть к сестре, дремавшая годами, подняла голову, черная и ядовитая. Но рядом спала Лили. Хрупкая, беззащитная. Ради нее Эмили была готова на все. Даже на то, чтобы униженно просить Кейт. Даже на то, чтобы заставить ее. Она не отдаст сестру без боя. Впервые за долгие годы Эмили чувствовала себя не старшей дочерью, не студенткой-медиком, а воином. Воином, которому предстояла самая страшная битва не в больничных коридорах, а дома, за закрытой дверью. В комнате Кейт, на втором этаже, было темно. Она лежала на спине, уставившись в потолок, наушники на шее, из которых доносился приглушенный рок. Она слышала, как машина отца уехала вечером. Слышала, как он вернулся глубокой ночью. Слышала звон разбитого стакана на кухне. Она знала, что что-то случилось. Что-то серьезное с ней. С чужой девочкой. Но она не вышла. Не спросила. Она ворочалась, пытаясь заглушить назойливый голос совести (если он у нее был) громче музыкой. Не моя проблема. Не моя кровь. Не моя сестра. Она натянула одеяло на голову, пытаясь отгородиться от мира, от этого дома, от чужой беды, которая, как черная туча, нависла над Бэйвью-драйв. Но отгородиться от предчувствия грядущей бури, бури, которую ей придется встретить лицом к лицу, было уже невозможно. Седьмая глава их семейной драмы только начиналась, и ночь была самой темной перед рассветом, который не сулил света, а лишь новые испытания. Темнота в спальне Джеймса была не успокаивающей, а давящей. Она не скрывала ужас, а лепила из него чудовищ, которые танцевали на потолке под ритм его бешеного сердца. 62… 18… 1.4… Цифры горели в его мозгу неоновым адом. Он ворочался, простыни спутывались, душили. Запах больницы, въевшийся в кожу, смешивался с запахом страха – кислым, животным. Каждый раз, закрывая глаза, он видел бледное лицо Лили на больничной подушке, тонкую руку с катетером, темно-бордовую жидкость, ползущую по трубке в ее вену. Чужая кровь. Спасительная и отвратительная одновременно. Спасение, подчеркивающее, что ее собственная кровь – предатель, пустота, смерть. Он встал. Спать было невозможно. Прошел в ванную, включил свет. Отражение в зеркале заставило его отшатнуться. Человек с запавшими, лихорадочно блестящими глазами, с сединой, выступившей резче за одну ночь, с глубокими бороздами страха вокруг рта – это был не он. Это был призрак отца умирающей дочери. Он плеснул ледяной воды в лицо. Не помогло. Капли стекали по щекам, как слезы, которых уже не было. Спустился на кухню. Осколки стакана все еще лежали на кафеле, лужица воды высохла, оставив мутный след. Он машинально взял веник и совок, начал сметать осколки. Каждое движение было замедленным, тяжелым, как будто он двигался под водой. Звон стекла резал тишину. Хрупкость. Все было таким хрупким. Стекло. Жизнь Лили. Его собственное рассудок. Он выбросил осколки, протер пол. Потом открыл холодильник. Продукты смотрели на него безразличными упаковками. Еда? Мысль о ней вызывала тошноту. Он нашел бутылку виски, оставшуюся с какого-то давнего приема. Открутил крышку, плеснул в стакан. Желтая жидкость обжигающе пахла. Он сделал глоток. Огонь разлился по горлу, ударил в голову. На секунду – тупая, благословенная пустота. Потом боль вернулась, острее. Он поставил стакан. Не выход. Он должен был быть трезвым. Для Лили. Взгляд упал на часы. 4:17 утра. До рассвета еще далеко. До возвращения в больницу – вечность. Он прошел в гостиную, сел в свое кресло. Чертежи на столе казались артефактами из другой жизни, жизни, где его самая большая проблема была задержка поставки материалов. Он взял верхний лист, попытался сфокусироваться на линиях. Они расплывались. Вместо них он видел лейкоцитарную формулу, кривые падения гемоглобина. Аплазия. Слово звучало в голове стуком каблуков доктора Шоу по больничному полу. Пустота. Ничего. Костный мозг – мертвый завод. Его взгляд невольно потянулся вверх, к потолку. Туда, где за закрытой дверью спала или не спала Кейт. Его кровь. Его плоть. Его старшая дочь, которая могла быть спасением для Лили. Идеальный донор. Шанс на жизнь. И та же дочь, которая назвала Лили «чужой», которая сбежала от их боли, которая сейчас спит (или притворяется) за этой дверью, пока ее сестра… Нет. Он не мог закончить мысль. Гнев, горячий и слепой, поднялся в нем волной. Он вскочил, сделал несколько шагов к лестнице. Пойти. Сейчас. Вышибить дверь. Тряхнуть ее. Заставить понять. Заставить СДЕЛАТЬ что-то! Но ноги не пошли. Силы, поднявшие его, тут же ушли. Он замер у подножия лестницы, сжав кулаки, дрожа всем телом. Что он скажет? «Твоя сестра умирает, и только ты можешь ее спасти»? Кейт посмотрит на него ледяными глазами и скажет: «Она мне не сестра». И будет права. По крови. Но не по… По чему же тогда? По человечности? По милосердию? У Кейт, похоже, этого не было. Его гнев сменился леденящей, безнадежной тоской. Он не сможет заставить ее. Никто не сможет. Он опустился на нижнюю ступеньку, уронил голову на колени. Беззвучные рыдания снова сотрясли его. Он был беспомощен. Беспомощен перед болезнью Лили. Беспомощен перед ненавистью Кейт. Беспомощен перед собственной сломленностью. В больничной палате Эмили боролась со сном. Жесткое кресло впивалось в спину, флуоресцентный свет над дверью горел тускло, но раздражающе. Лили спала беспокойно, иногда вздрагивала, бормотала что-то невнятное. Монитор у кровати тихо пикал, показывая стабильные, но пугающе низкие цифры давления и пульса. Эмили смотрела на сестру. В тусклом свете бледность Лили казалась еще призрачнее. Синяк от вчерашней неудачной попытки взять кровь расцвел на тонкой коже внутренней стороны локтя – темно-фиолетовое, зловещее пятно на фоне фарфоровой белизны. Тромбоциты 18. Она представляла микроскопические капилляры, лопающиеся по всему телу Лили от малейшего напряжения, от простого прикосновения. Нейтрофилы 0.5. Любая пылинка в воздухе, любая бактерия, мирно живущая на коже, могла стать убийцей. Изолятор был не прихотью, а последним рубежом обороны. Она взяла планшет, подключилась к больничному Wi-Fi. Открыла медицинские базы данных, учебники. «Тяжелая апластическая анемия у детей». «Алгоритмы лечения». «Поиск донора костного мозга». Глаза скользили по строчкам, выхватывая ключевое:
Иммуносупрессивная терапия (АТГ + Циклоспорин): Первая линия. Шанс на ремиссию 60-80%. Но… месяцы лечения. Риск тяжелых инфекций (сепсис, грибковая пневмония). Риск клональной эволюции (МДС, ПНГ, лейкоз). Побочки: сыпь, лихорадка, почечная токсичность, гипертония, тремор. Годы жизни на лекарствах, под дамокловым мечом рецидива.
