Альбина Емцева – Северный шёлк и южное вино (страница 7)

— Синьора Бьянки? Ваш муж в больнице. Травма на стройке. Перелом ноги и ушиб позвоночника. Приезжайте.

Ада и мать помчались в Комо. В больнице было холодно, пахло лекарствами и страхом. Отец лежал в палате с ногой в гипсе, бледный, осунувшийся.

— Пап! — Ада бросилась к нему.

— Живой, — прошептал он, криво улыбнувшись. — Ногу сломал, спину ушиб. Месяца два минимум не работать.

— Ничего, пап. Мы справимся. Ты главное поправляйся.

Но внутри у неё всё похолодело. Два месяца без зарплаты. Мать без заказа. Коммуналка. Еда. Лекарства для отца.

Она посмотрела на мать. Та стояла у койки, бледная, сжав губы, и Ада вдруг увидела, как она постарела за эти дни. Морщины стали глубже, глаза потухли.

Домой они вернулись поздно ночью. Ада сидела на кухне, смотрела на календарь. Через десять дней — Милан. Примерки. Показы. Её шанс. Её мечта.

А рядом разорённая семья, больной отец, мать без работы.

Она зажмурилась и заставила себя думать холодно, расчётливо. Если она останется, то сможет работать в баре и пекарне, приносить домой немного денег. Этого хватит на еду. Если уедет, то сможет заработать на контракте. Сколько пока неизвестно, но Бьянка говорила, что за показы платят хорошо. Может быть, даже очень хорошо.

Но если уедет, оставит мать одну с больным отцом и двумя детьми. А если останется, то потеряет шанс, который выпадает раз в жизни.

Утром она пошла к матери.

— Мам, нам надо поговорить.

Мать сидела за столом, пила цикорий и смотрела в стену.

— Говори, дочка.

— Я не знаю, что делать. Если я уеду в Милан, вы тут... Если останусь, мы не вылезем из долгов.

Мать посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты должна ехать, Ада.

— Но как вы тут без меня?

— Мы справимся. Я найду работу. Соседи помогут. Твой отец мужик крепкий, через месяц встанет. А ты... ты не должна упускать этот шанс.

— Мам...

— Слушай меня. — Мать взяла её за руку. — Я всю жизнь прожила в этой деревне. Всю жизнь боялась, экономила, отказывала себе во всём. И для чего? Чтобы мои дети жили так же? Нет, дочка. Ты должна вырваться. Должна попробовать. Если не попробуешь, то будешь всю жизнь жалеть. А я себе этого не прощу.

— Но папа...

— С папой я поговорю. Он поймёт. Он мужик, он злится сейчас от бессилия, но поймёт. Ты езжай.

Ада обняла мать и заплакала. Впервые за долгое время по-настоящему, навзрыд, как в детстве.

— Спасибо, мама. Я всё верну. Обещаю.

— Знаю, доченька. Знаю.

Отец вернулся из больницы через неделю на костылях, злой, молчаливый. Ада боялась подходить к нему, боялась говорить про Милан. Но на третий день он сам позвал её на кухню.

— Садись, — сказал он, кивнув на табурет.

Ада села. Отец долго молчал, смотрел в окно.

— Мать мне рассказала, что ты уезжаешь.

— Пап, я...

— Дай сказать. — Он поднял руку. — Я злился сначала. Думал, бросаешь нас, уезжаешь в свою жизнь, а мы тут пропадай. А потом понял: не бросаешь. Ты для нас стараешься. Для нас.

— Пап...

— Я знаю, дочка. — Он повернулся к ней. Глаза у него были усталые, но уже не злые. — Я тобой горжусь. Ты смелая. Сильнее меня. Я бы в твои годы побоялся. А ты нет.

Ада бросилась к нему, обняла, прижалась.

— Я вернусь, пап. С деньгами. Мы всё починим, всё купим. Обещаю.

— Знаю. — Он погладил её по голове. — Только будь осторожна. И звони. Каждый день звони.

— Буду. Обещаю.

В понедельник утром Ада стояла на вокзале в Комо с одной сумкой старой, потрёпанной, купленной ещё на барахолке. В сумке лежали самые необходимые вещи и конверт с тремястами тысячами лир, которые дала мать. Свои двести лир она оставила дома на лекарства отцу и еду.

Перед отъездом она зашла в бар к синьоре Розе и сказала, что уезжает на месяц.

— Надолго? — спросила синьора Роза.

— Не знаю. Может, на месяц, может, больше.

— Ну, удачи тебе, девочка. Возвращайся, если что место твоё всегда здесь.

Ада поблагодарила и вышла. В кармане у неё лежала визитка Бьянки и адрес пансиона, который нашла для неё Татьяна, девушка из агентства. Самый дешёвый в Милане, но чистый и недалеко от центра.

Поезд тронулся. Ада смотрела в окно на проплывающие мимо деревушки, на озеро, которое постепенно исчезало за поворотами, и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство смесь страха и надежды, тоски и предвкушения. Она ехала в новую жизнь.

Глава 3. Показ Armani

Март 1997 года. Милан.

Город встретил её дождём. Не тем ласковым весенним дождём, который пахнет цветами и надеждой, а холодным, моросящим, промозглым таким, что проникает под воротник, забирается в рукава, заставляет вжимать голову в плечи и бежать, не разбирая дороги. Ада выскочила с вокзала Централе, подхватила чемодан и на секунду замерла, оглушённая.

Милан гудел.

Огромный вокзал выбрасывал из себя толпы людей, и все они куда-то бежали, спешили, толкались, говорили по телефонам, размахивали руками. Такси сигналили, автобусы пыхтели выхлопными газами, где-то играла уличная музыка, а над всем этим висело серое, тяжёлое небо, низкое, как потолок в подвале.

Ада подняла воротник старой куртки и побрела к автобусной остановке. В кармане лежала бумажка с адресом: Via Spiga, пансион синьоры Галли. Сто двадцать тысяч лир в неделю. Последние деньги.

Автобус был набит битком. Ада втиснулась с чемоданом между какой-то толстой синьорой и студентом с рюкзаком, вцепилась в поручень и смотрела в окно. Милан проплывал мимо серый, мокрый, но невероятный. Высокие дома с коваными балконами, витрины магазинов, где стояли манекены в таких нарядах, что дух захватывало, кафе, из которых пахло кофе и свежей выпечкой. Город жил. Дышал. Пульсировал.

На Via Spiga она вышла через полчаса. Улица оказалась тихой, даже сонной — в двух шагах от модных бутиков, но сама по себе незаметная, жилая. Дом номер двенадцать был старым, пятиэтажным, с облупившейся штукатуркой и тяжёлой деревянной дверью. Лифта не было. Ада поднялась на четвёртый этаж пешком, чемодан грохотал по ступеням, и на каждый этаж выходили любопытные соседи посмотреть, кто это там шумит.

Дверь открыла сухая пожилая женщина с пронзительными глазами и седыми волосами, собранными в тугой пучок. Синьора Галли оглядела Аду с головы до ног, задержалась на потёртой куртке, на старых кедах с отклеившейся подошвой, на лице, которое пыталось казаться уверенным.

— Та самая Ада? — спросила она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — Мне о тебе Татьяна рассказывала. Иди, покажу комнату.

Комната оказалась крошечной. Кровать, стол, шкаф и окно во внутренний дворик, где росли чахлые деревья и сушилось бельё на верёвках. Обои в цветочек, выцветшие, с тёмными пятнами в углах. Пахло сыростью и старыми вещами.

— Туалет и душ в конце коридора, — отчеканила синьора Галли. — Общие на всех. Горячая вода есть только утром и вечером, по часу. Стирать в подвале, машинка платная, пять тысяч за раз. Курить в комнатах нельзя. Гостей водить нельзя. Мужчин водить нельзя вообще.

— Я не курю, — тихо сказала Ада. — И мужчин у меня нет.

— Это хорошо. — Синьора Галли чуть смягчилась. — Плата за неделю вперёд. Сто двадцать лир. Если задержишь вылетишь без разговоров. У меня очередь из желающих.

Ада отсчитала деньги. Осталось сто восемьдесят лир. На две недели жизни, если экономить так, как она умеет — хлеб, вода, иногда фрукты с рынка под закрытие, когда продавцы отдают за бесценок.

— Завтракать можешь на кухне, — добавила синьора Галли уже в дверях. — Продукты подписывай. Чужое не бери. Ужин готовь тоже там. И не шуми ночью, соседи жалуются.

Дверь закрылась. Ада осталась одна.

Она села на кровать, матрас оказался жёстким, пружины впивались в спину, и вдруг улыбнулась. Впервые за весь день. Это была её комната. Крошечная, дешёвая, с сырыми углами и ободранными обоями, но её. Её личное пространство. Первое в жизни.

Вечером она познакомилась с соседками.