Альбина Емцева – Северный шёлк и южное вино (страница 15)
— Опять кофе на пустой желудок? — мать тут же перешла в режим заботы. — Ты хоть завтракаешь нормально? Небось, опять круассан схватила на бегу и побежала. Я же знаю вашу модельную жизнь — вечно на голодном пайке.
— Мам, я нормально ем, не волнуйся. — Ада сделала глоток кофе. — Правда. Вчера вот пасту ела.
— Пасту? — мать явно не поверила. — Какую пасту? Из целлюлозы?
— Мам, — рассмеялась Ада, — нормальную пасту. С томатным соусом. В итальянском ресторане.
— Ну, если в итальянском, тогда ладно. — В голосе матери послышалось удовлетворение. — А то я смотрю твои фотографии в журналах — ты худая совсем, как щепка. Глаза огромные, скулы торчат. Красиво, конечно, но я же мать, мне страшно.
— Мам, это моя работа. Так надо.
— Знаю-знаю, — вздохнула мать. — Ладно, рассказывай лучше, как ты там? Что нового?
Ада задумалась. Что нового? Контракты, съёмки, встречи, перелёты. Всё одно и то же, день сурка.
— Работаю, мам. Много. Вчера была съёмка для американского Vogue, завтра лечу в Лос-Анджелес на рекламную кампанию.
— Господи, дочка, — мать ахнула, — ты когда отдыхать будешь? Так и сгореть можно.
— Потом отдохну, — отмахнулась Ада. — Сейчас надо работать. У меня, знаешь, сколько предложений?
— Знаю, — мать вздохнула. — Только ты береги себя. Здоровье дороже денег.
— Берегу, мам. — Ада перевела разговор: — А вы как? Рассказывай.
— Ой, доченька, у нас столько новостей! — Голос матери зазвенел гордостью. — Мартина выиграла конкурс! Студенческий, во Флоренции. Её работу отобрали из пятисот, представляешь? Ей диплом дадут и стипендию на поездку в Париж.
— Мам, это же потрясающе! — Ада искренне обрадовалась. — Я же говорила, у неё талант. Она сама тебе рассказала?
— А кто ж ещё? Звонила вчера вечером, вся светилась. Говорит, хочу, как Ада, чтобы вы гордились. А мы и так гордимся, обеими вами. Знаешь, она твои фотографии собирает, все журналы с тобой у неё на стене висят. Подружкам хвастается: это моя сестра.
У Ады защипало в глазах. Она моргнула, прогоняя слёзы.
— Передай ей, что я тоже горжусь. Очень.
— Передам, — пообещала мать. — А Маттео! Ох, этот бандит! Вчера на тренировке два гола забил, тренер говорит, прямой путь в молодёжку. Носится по дому с мячом, чуть вазу не разбил, отцу пришлось прятать все ценные вещи в шкаф. Я говорю: поставь мяч в угол, а он: «Я же тренируюсь!»
— Он всегда таким был, — улыбнулась Ада. — Помнишь, как он в пять лет по дому бегал и всё ронял?
— Ещё бы! — засмеялась мать. — Ты ему игрушечную машинку привезла из Милана, так он с ней спал, представляешь? Обнимал и спал.
— Передай ему, что я скоро приеду и привезу ту самую форму, которую обещала. Настоящую, американскую.
— Ты обещаешь уже полгода, — мягко упрекнула мать. — Он каждый день спрашивает: «Когда Ада приедет?» Я говорю: скоро. А скоро — это когда? Он уже календарь нарисовал и каждый день крестики ставит.
Ада замялась. Взглянула на ежедневник, открытый на столе: сегодня съёмка, потом ланч с Dior, потом примерка, потом гала-вечер. Завтра — интервью для американского телеканала «Good Morning America», послезавтра — перелёт в Лос-Анджелес на съёмки рекламы, потом две недели на Западном побережье, потом Париж, потом Милан. И так без просвета до самого Рождества.
— Мам, через месяц, наверное. Постараюсь выкроить недельку. Очень постараюсь.
— Через месяц, — эхом повторила мать. — Ну ладно. Ты главное не обещай, если не получится. Он поймёт. Мы все поймём.
— Получится, — твёрдо сказала Ада. — Я приеду. Обязательно.
— Хорошо, доченька. — Мать помолчала. — А как папа? — спросила Ада.
— А что папа? В мастерской своей пропадает. Заказов много, он довольный ходит. Говорит, никогда не думал, что в его возрасте можно работать в удовольствие. Вчера комод заказчице отдал — она чуть не плакала от радости, говорит, лучше нового. Ты бы видела его лицо! Сияет, как медный таз.
— Передай ему, что я горжусь им. И тобой горжусь.
— Ладно-ладно, не раскисай. — Голос матери дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Ты там это… береги себя. И звони чаще, не раз в неделю, а хоть каждый день. Нам пару минут хватит, лишь бы голос твой слышать. Отцу тоже тяжело, он не говорит, а я вижу — переживает.
— Буду, мам. Обещаю. Каждый день.
— Ну, не каждый, — мать смягчилась. — Когда сможешь. Мы понимаем, ты занята. Но хоть иногда.
— Буду, мам. Честно.
— Целую, доченька. Беги, работай. Мы любим тебя.
— И я вас. Целую.
Ада нажала отбой и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на погасший экран. В груди разливалось тепло — и тут же сжималось холодом. Дом там, за океаном, живёт своей жизнью. Мартина рисует, Маттео гоняет мяч, отец строгает доски в мастерской, мать печёт пироги. А она здесь, в стеклянной клетке, и между ними — не просто океан, а целая пропасть из съёмок, контрактов, обязательств.
Она тряхнула головой, прогоняя тоску. Встала, подошла к окну. Город внизу кипел, как муравейник. Где-то там, в этой толпе, люди живут обычной жизнью: пьют кофе, опаздывают на работу, ссорятся, мирятся, рожают детей. А она — летит над всем этим в своём стеклянном коконе, и даже не знает, как зовут соседей по площадке.
Ровно в 8:15 пришло сообщение от Джейн, ассистентки:
«Доброе утро! Машина будет в 8:45. Съёмка в Бруклине, студия Industry City, до 14:00. Потом ланч с представителями Dior в Sant Ambroeus на Мэдисон (подтверждено, Паола Рицци будет лично). Потом примерка для вечернего мероприятия в ателье на Мэдисон, 63rd. К 19:00 надо быть в отеле Plaza — гала-вечер фонда борьбы со СПИДом. Платье от Versace уже доставили, висит в гардеробной. Туфли Manolo Blahnik, клатч, украшения — всё в комплекте. Вечером список гостей: будет весь свет, включая Анну Винтур, Донателлу Версаче, нескольких голливудских звёзд. Будь готова к папарацци. Удачи!»
Ада набрала короткий ответ: «Ок».
Она не любила писать много. За эти годы научилась экономить слова — на съёмках, на интервью, на светских мероприятиях. Слова — это товар, который надо тратить с умом. Как и улыбки. Как и время.
В душе она стояла долго, подставляя лицо горячей воде. Потом крем, лёгкий макияж — только глаза и губы, волосы высушить феном, уложить локонами. Она делала это автоматически, руки двигались сами, а мысли были где-то далеко в Нессо, на кухне, где пахло яблочным пирогом и мать напевала старые песни.
Она оделась просто: джинсы, белая рубашка, пальто бежевое кашемировое, купленное в прошлом году в Милане. Удобные балетки — на съёмках придётся переобуваться в каблуки, так что пока можно позволить ногам отдых.
Ровно в 8:45 лифт доставил её вниз, в холл небоскрёба. Консьерж — пожилой негр в униформе — улыбнулся ей:
— Доброе утро, мисс Росси. Машина уже ждёт.
— Спасибо, Джордж. Хорошего дня.
— И вам удачной съёмки.
Она вышла на улицу. Утро было прохладным, октябрьским, но солнце уже пробивалось сквозь облака. Чёрный джип с затемнёнными стёклами стоял у тротуара. Водитель Майкл — здоровенный детина в тёмном костюме с наушником в ухе — открыл ей дверь.
— Доброе утро, мисс Росси. Кофе в термосе, свежие круассаны от «Balthazar». Всё как вы любите.
— Спасибо, Майкл. Вы ангел.
Он улыбнулся в зеркало заднего вида — за два года они успели привыкнуть друг к другу, насколько это возможно между моделью и водителем. Майкл знал её расписание лучше неё самой, знал, что она любит крепкий кофе с миндальным молоком и круассаны с миндалём, знал, что в машине она обычно молчит и смотрит в окно, пролистывая почту. Он никогда не нарушал её покой, только изредка комментировал пробки или погоду.
— Съёмка в Бруклине, студия «Industry City». Пробок пока нет, будем минут через сорок. Можете поспать, если хотите.
— Не хочу, — покачала головой Ада. — Работаем.
Она забралась на заднее сиденье, достала телефон. Тридцать семь новых писем за ночь. Большинство — от агентов, стилистов, редакторов. Она научилась читать по диагонали, выхватывая главное: где, когда, сколько, кто ещё участвует.
Письмо от Бьянки выделялось жёлтым флажком:
«Ада, по поводу Calvin Klein — продление контракта на следующий сезон. Хотят подписать эксклюзив на лицо, но есть нюансы: требуют, чтобы ты не снималась для конкурентов в сегменте люкс. Надо обсудить. Позвони, когда будет окно. И ещё: поступали запросы от французского Vogue на большую статью, от Harper's Bazaar на обложку декабря, и от Armani — хотят тебя на весеннюю кампанию. Всё серьёзно, надо выбирать. Жду звонка».
Ада вздохнула. Эксклюзив — это деньги, это статус, это ещё больше обязательств. Это значит, что её лицо будет принадлежать одному бренду, и никому больше. Раньше она мечтала о таком. Теперь — не знала. Слишком много «нельзя», слишком много ограничений. А ей всегда нравилась свобода — даже иллюзорная.
Она пролистала дальше. Письма от стилистов с предложениями одежды для мероприятий, от пиарщиков с просьбами об интервью, от фотографов, которые хотели бы с ней поработать. Десятки писем, сотни предложений. Два года назад она бы прыгала от счастья. Теперь это просто рабочий процесс.
Машина нырнула в туннель, вынырнула на мост, и через полчаса они уже были в Бруклине, в районе, где старые склады переделывали под модные студии. Industry City — огромный комплекс из красного кирпича, где пахло кофе из местных обжарочных цехов и слышался стук станков из мастерских художников. Здесь было по-своему красиво: индустриальный шик, высокие потолки, огромные окна, металлические лестницы.