Альбина Емцева – Северный шёлк и южное вино (страница 1)
Альбина Емцева
Северный шёлк и южное вино
Северный шёлк, южное вино
Глава 1. Четыреста лир
Осень 1997 года. Нессо, озеро Комо
Утренний туман стелился по озеру так низко, что казалось, будто вода исчезла, и мир за окном стал белым, бесконечным, ничьим. Ада смотрела на это белое молоко за стеклом и думала о том, как странно устроена жизнь: озеро здесь всегда, оно никуда не уходит, даже когда его не видно. Оно просто ждёт, когда туман рассеется, чтобы снова появиться серое, спокойное, вечное.
Она лежала в своей кровати, втиснутой в угол маленькой комнаты, которую делила с Мартиной. Сестрёнка ещё спала, раскинув руки, приоткрыв рот, и тихо посапывала. Старый плюшевый заяц с оторванным ухом валялся на полу видимо, ночью Мартина его сбросила во сне. Ада улыбнулась, глядя на сестру, и осторожно встала, стараясь не скрипеть половицами.
Пол был холодным даже сквозь шерстяные носки чувствовался каменный холод, идущий снизу. Дом был старым, дедовским, сложенным из камня ещё в те времена, когда никто не думал об утеплении. Стены вечно сырели, по углам иногда появлялась плесень, которую мать выводила уксусом. Но это был их дом. Единственный, что у них был.
Ада накинула старенький халат, запахнулась поплотнее и вышла на кухню. Мать уже стояла у плиты — худенькая, в цветастом фартуке, завязанном поверх ночной рубашки. Она помешивала что-то в кастрюльке, и по кухне плыл запах кипятка и цикория. Настоящего кофе в доме не было уже две недели.
— Buongiorno, mamma, — тихо сказала Ада, подходя и целуя мать в щёку.
— Buongiorno, tesoro, — мать обернулась и улыбнулась той самой улыбкой, которая делала её красивой, несмотря на морщинки у глаз и седину, пробивающуюся в тёмных волосах. — Рано встала. Могла бы поспать ещё.
— Я в пекарню. Синьор Марио просил прийти пораньше, сегодня завоз муки, надо помочь разгрузить.
Мать вздохнула, покачала головой:
— Семнадцать лет, а ты уже как взрослая. Я бы хотела, чтобы ты училась, а не мешки таскала.
— Учиться я тоже успею, мам. А мешки сами себя не разгрузят.
Ада налила себе кружку кипятка, добавила цикория, размешала. Напиток был бледным, горьковатым, совсем не похожим на кофе, но горячим — и ладно. Она пила маленькими глотками, глядя в окно на туман, который начинал понемногу редеть, открывая серую гладь озера.
В комнате завозился Маттео. Через минуту он выбежал на кухню — вихрастый, сонный, в пижаме на размер больше, чем надо.
— Ада! — закричал он и повис у неё на шее. — Ты куда?
— На работу, маленький. А ты спи ещё.
— Не хочу спать. Хочу с тобой.
— Со мной нельзя. Ты маленький ещё.
— Я сильный! — Маттео надулся и показал бицепс, которого не было.
Ада рассмеялась, чмокнула его в макушку:
— Сильный, конечно. Вот вырастешь — будешь мне помогать. А пока слушайся маму.
Она допила свой цикорий, надела старенькую куртку — единственную, купленную три года назад на барахолке в Комо, с потёртыми локтями и пятнами, которые не отстирывались, — и вышла.
Улицы Нессо — это бесконечные лестницы. Деревня прилепилась к скале, дома гнездились как ласточкины гнёзда, и чтобы попасть из одной части в другую, надо было то подниматься, то спускаться по крутым каменным ступеням, выбитым в скале ещё неизвестно когда. Ада бежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки, как делала это каждое утро с тех пор, как научилась ходить.
Внизу, у самой воды, стояла пекарня синьора Марио. Оттуда уже доносился запах свежего хлеба — такой густой, тёплый, обещающий, что у Ады даже голова закружилась. Она толкнула дверь и вошла.
Синьор Марио — огромный мужчина с большими руками и добрыми глазами — как раз выгружал из печи противень с хрустящими багетами.
— Ада! — прогудел он. — Пришла моя спасительница. Поможешь?
— Конечно, синьор Марио.
Она скинула куртку, завязала фартук и принялась за работу. Мешки с мукой были тяжёлыми, по десять килограммов, но Ада привыкла. Она таскала их с пятнадцати лет, спина не жаловалась, руки привыкли. Синьор Марио смотрел на неё с уважением:
— Другая бы на твоём месте ныла, а ты работаешь как взрослая. Горжусь тобой.
— Спасибо, синьор Марио.
— Когда закончишь, забери хлеб для семьи. Я отложил две буханки — одну белую, одну с отрубями и булочки для детишек. Бесплатно.
Ада улыбнулась. Синьор Марио был добрым человеком. Он знал, что у них туго с деньгами, и всегда угощал.
Через два часа, уставшая, но довольная, она бежала обратно с двумя тёплыми буханками и булочками под мышкой. Туман почти рассеялся, озеро открылось во всей своей осенней красе — серо-голубое, тяжёлое, с белыми барашками волн. Где-то кричали чайки, дрались из-за рыбы. Пахло водой и водорослями.
Дома её ждал завтрак. Мать нарезала хлеб, намазала маргарином — масло было роскошью, которую позволяли раз в неделю, по воскресеньям. Мартина и Маттео уже сидели за столом, болтали ногами и ждали.
— Ешьте быстро, в школу опоздаете, — сказала мать, разливая по кружкам тот же цикорий.
После завтрака Ада собрала рюкзак, и они с Мартиной и Маттео вышли из дома. Она довела их до школы и сада, сдала с рук на руки учительнице и воспитательнице, побежала дальше в лицей, который находился в соседнем городке, в двадцати минутах автобусом.
Автобус был старым, дребезжащим, с продавленными сиденьями и вечно запотевшими окнами. Ада села у окна, смотрела, как проплывают мимо деревушки, прилепившиеся к скалам, как озеро то открывается, то скрывается за поворотами. Думала о своём.
В лицее были дети из разных деревень, все свои, все из таких же семей, где денег вечно не хватает. Но всё равно она чувствовала себя чужой. Высокая, худая, с длинными руками и ногами, которые вечно не знаешь, куда деть. В компании девчонок она торчала как колокольня над сараями. На физкультуре её ставили в начале шеренги, потому что выше неё никого не было. Парни не приглашали танцевать — стеснялись, что она выше.
— Ада, ты идеальная кандидатура для баскетбольной команды, — сказал как-то учитель физкультуры. — Рост, длинные руки. Будешь звездой.
— Я не хочу быть звездой, — ответила она тогда. — Я хочу, чтобы меня никто не замечал.
Но сегодня был обычный день. Лекции по литературе — Ада любила литературу, синьора Моретти всегда хвалила её сочинения. Потом математика — скучно, цифры не её. Потом обед в столовой — макароны с дешёвым соусом, хлеб и яблоко. Ада ела медленно, растягивая удовольствие.
После обеда к ней подошла синьора Моретти.
— Ада, можно тебя на минуту?
— Да, синьора.
Они вышли в коридор. Учительница смотрела на неё внимательно, изучающе.
— У тебя большие способности к языкам, Ада. Твои сочинения лучшие в классе. Ты думала об университете?
Ада пожала плечами:
— У нас нет денег, синьора.
— Можно получить стипендию. Я могла бы помочь с документами, с рекомендациями. Ты умная девочка, Ада. Нельзя закапывать талант в землю.
Ада смотрела на неё и видела в глазах учительницы искреннее желание помочь. Но как объяснить, что даже со стипендией надо жить в Милане, снимать комнату, покупать книги, одежду, еду? Что мать без неё не справится с младшими, что отец работает до седьмого пота, а денег всё равно не хватает?
— Спасибо, синьора. Я подумаю.
— Подумай, Ада. Не отказывайся сразу. Такие шансы выпадают раз в жизни.
Весь остаток дня Ада думала об этом. О Милане, об университете, о другой жизни. А потом вспомнила протекающую крышу, мать с её вечной усталостью, Мартину, которой нужны новые туфли, Маттео, который донашивает всё за ней. И поняла, что никакого Милана не будет. Не сейчас. Может быть, никогда.
После школы она побежала в бар синьоры Розы. Бар находился на главной улице, у причала, где летом швартовались туристические лодки. Осенью туристов почти не было, но местные заходили выпить кофе, сыграть в карты, обсудить новости.
Синьора Роза встретила её привычным кивком:
— Ада, мой руки и в зал. Столы грязные.
Ада завязала фартук, взяла тряпку и принялась вытирать столы. Работа была привычной, механической, позволяла думать о своём. Она думала об университете, о синьоре Моретти, о стипендии. А потом услышала, как мужики за стойкой обсуждают новости.
— Слышали? У синьоры Маркези новый костюм. Говорят, сама в Милане шила.
— В Милане? — усмехнулся другой. — Да у нас свои швеи есть. Вон, синьора Бьянки шьёт не хуже.
— А синьора Маркези говорит, что у Бьянки брак вышел. Платить не хочет.
Ада замерла с тряпкой в руке. Синьора Маркези та самая заказчица, для которой мать две недели не спала, переделывала костюм три раза, ездила на примерки в Комо за свой счёт. Та самая, которая обещала заплатить хорошо.
— Сколько должна? — спросил кто-то.
— Четыреста вроде. Не хочет платить, говорит, брак.