Альбина Емцева – Реставрация душ. Василиса. Дорога домой (страница 6)
– МНЕ СТРАШНО ЗА МОЮ ДОЧЬ! – выкрикнула София, уже не сдерживаясь, но тут же понизив голос до страстного шёпота. – Я видела, тётя Тася, как этот дар сломал тебя. Всю жизнь ты живешь с этим грузом, с этой тайной. Ты не была по-настоящему счастлива! И бабушка Агафья… мама рассказывала…! Разве это жизнь? Разве это не проклятие? Я не позволю повторить это с моей девочкой. Я её мать. Я дала ей жизнь, чтобы она ЖИЛА, а не чтобы несла этот крест!
Лена потянулась к дочери, пытаясь взять её за руку, но София отстранилась. Лена сжала свои пальцы в кулак.
– А если он всё равно проснётся? Сильнее? Без подготовки, без понимания, что это? – тихо спросила она. – Ты представляешь, какой это может быть ужас для неё? Она будет думать, что сходит с ума. Мы оставим её один на один с этим.
– Я буду рядом! – горячо возразила София. – Я помогу ей, поддержу её! Но я не дам вам вложить ей в голову, что она избранная, что у неё какая-то миссия найти вырванный камень! Это путь в никуда! В несчастье!
Долгая пауза повисла в комнате. Казалось, сам воздух застыл в ожидании. Тася откинулась на спинку дивана, закрыв глаза. Она выглядела внезапно очень старой и уставшей, будто весь груз поколений давил на её плечи прямо сейчас.
– Хорошо, – тихо, почти беззвучно, сказала она наконец.
София и Лeнa вздрогнули, не веря своим ушам.
– Что… хорошо? – переспросила София.
– Хорошо, – повторила Тася, открыв глаза. В них не было капитуляции. Была лишь бесконечная, стоическая усталость и… предвидение. – Не будем говорить ей. Не будем грузить знанием. Дадим ей пожить той обычной, счастливой жизнью, о которой ты мечтаешь.
На лице Софии вспыхнула надежда, смешанная с недоверием.
– Обещаешь?
– Обещаю, – кивнула Тася. – Я не буду открывать ей тайну. Не буду рассказывать об Агафье. О Камне. О предназначении.
Но тут же она добавила, и её слова упали в тишину, как капли ледяной воды:
– Но я не могу обещать, что дар не проснётся сам. Он в её крови. И когда это случится… когда она начнёт задавать вопросы, на которые у тебя не будет ответов, когда её собственные ощущения станут для неё необъяснимыми и пугающими… – Тася посмотрела прямо на Софию, и её взгляд был бездонным и печальным. – Я буду рядом. Не как хранительница тайны, а просто как бабушка, которая её очень любит. И которая… кое-что понимает в этом. Чтобы она не думала, что она одна. Чтобы она не боялась самой себя. Это всё, что я могу тебе обещать. И это – моё условие.
София молчала. Она хотела отказаться, сказать «нет», закрыть и эту лазейку. Но в глубине души, там, где прятался холодный, материнский страх за ребёнка, она понимала, что тетя права. Полностью отгородиться невозможно. И если что-то пойдёт не так… ей самой понадобится помощь той, кто знает природу этого дара.
– Хорошо, – сдавленно выдохнула София. – Только… только не подталкивай. Не намекай. Жди.
– Я буду ждать, – тихо сказала Тася. – У меня много терпения. И времени.
На этом разговор закончился. Было достигнуто хрупкое, временное перемирие. София встала и ушла, унося с собой иллюзию контроля над судьбой дочери. Лена осталась сидеть рядом с сестрой, глядя на её профиль, очерченный мягким светом.
– Ты поступила мудро, – прошептала она.
– Нет, – так же тихо ответила Тася, не глядя на неё. – Я просто отложила неизбежное. Река найдёт своё русло. Как нашла когда-то во мне. Я лишь буду на берегу, когда она понадобится.
Рождество закончилось. В доме оставались лишь свои, самые близкие. Тишина была теперь тёплой, принятой, наполненной не тревогой, а тихим пониманием. Что бы ни готовила судьба Василисе, у неё есть этот дом. Эта семья. Этот круг света в зимней тьме. И это, пожалуй, было самой сильной защитой, какую только можно было придумать.
Глава 2. Точка опоры
Москва, осень 1999 года
Василиса Громова, семь лет от роду, сидела на краешке стула в кабинете завуча. Ноги её, не достававшие до линолеума, раскачивались с частотой маятника, задавая тревожный ритм всему её маленькому, напряжённому телу. По другую сторону стола, заваленного папками, сидела её мать, София. Лицо Софии было вежливой, отполированной до блеска маской, под которой клокотала усталость и беспомощность.
«…понимаете, София Сергеевна, мы не говорим, что Василиса неспособная девочка, – вёл свою печальную симфонию завуч, женщина с усталым голосом и бесконечным серым кардиганом. – Наоборот, на уроках чтения она одна из первых. Но её поведение… Она не может усидеть. Мешает другим детям. На переменах – это ураган. Вчера, например, она… представила себя, видимо, птицей, и «полетела» с третьей ступеньки лестницы. К счастью, отделалась синяком. Мы обязаны реагировать».
«Она просто очень активная», – попыталась вставить София, но её голос прозвучал слабо, как оправдание.
«Активность – это одно. А неконтролируемая энергия, граничащая с агрессией – другое. Она может толкнуть, если её обгоняют в очереди за компотом. Может резко вырвать учебник, если ей кажется, что сосед медленно его достаёт. Дети начинают её побаиваться. Родители жалуются».
Слово «агрессия» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым шаром. София сжала пальцы на коленях до побеления костяшек. Она видела эту «агрессию» дома. После школы дочь была как заведённая пружина: носилась по квартире, стучала кулаками по дивану, могла внезапно расплакаться от пустяка – сломалась заколка, кончился любимый йогурт. Попытки обнять, успокоить натыкались на жёсткий, непроницаемый панцирь. Василиса не шла на контакт – она либо взрывалась, либо уходила в себя, уставившись в стену своими васильковыми глазами, в которых в такие моменты плескалась не детская обида, а какая-то древняя, необъяснимая буря.
«Мы рекомендуем вам проконсультироваться со специалистом. Невролог, психолог… Возможно, это синдром дефицита внимания…»
София вышла из школы, держа за руку Василису. Девочка шла, сутулясь, её ранец волочился по земле. Она всё слышала.
«Мама, я – ненормальная?» – спросила она вдруг, не глядя на Софию.
Сердце матери сжалось.
«Ты – нормальная, Лиска. Просто… тебе трудно в этой клетке. Как орлёнку в коробке из-под обуви».
Но метафора была слишком сложной для семилетнего ума. Василиса лишь глубже втянула голову в плечи.
Дома София, наконец, позволила себе расплакаться в ванной. Она слышала, как за стеной Евгений пытается занять дочь чем-то: «Давай пазл соберём!» – «Не хочу!» – «Рисовать?» – «Надоело!». Потом грохот – это Василиса, не справившись с чем-то, швырнула на пол коробку с лего.
Евгений вышел на кухню, где София бессильно сидела за столом. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, было измотано.
«Я не знаю, что с ней делать, Женя. Они говорят «агрессия». Может, правда к врачу?»
Евгений молча налил себе кофе. Он смотрел в окно на серое московское небо.
«Помнишь, у меня в юности были лыжи? – вдруг сказал он. – Не беговые. Горные».
София кивнула, не понимая.
«Там, на склоне, – продолжал Евгений, – нет времени на лишние мысли. Ты, снег, скорость и один выбор: либо контролируешь своё тело и лыжи, либо летишь кубарем. Вся эта… внутренняя каша, она там выгорает. Остаётся чистое сосредоточение. Или чистый страх. И то, и другое лучше, чем это».
«Ты хочешь отдать семилетнего ребёнка на горные лыжи?» – спросила София с ужасом.
«Не на лыжи. И не отдать. Я хочу свозить её в Крылатское. На тот маленький склон, где обучают детей. Не для спорта, Соф. Чтобы она… выдохнула. Чтобы увидела, что её энергия может быть не разрушением, а… движением. Прямым, быстрым, красивым».
Решение было отчаянным. Но других идей не было.
Спустя неделю. Крылатское, учебный склон «Снежинка».
Василиса, закутанная в новый ярко-синий комбинезон, смотрела на белую, утоптанную горку с недоверием и страхом. Вокруг визжали дети её возраста и младше, кто-то падал, кто-то неуклюже скользил на санках или ватрушках. Воздух пах снегом, машинным маслом от подъёмника и жареными сосисками из буфета.
«Я не буду», – буркнула она, цепляясь за руку отца.
«Не обязательно, – сказал Евгений. – Давай просто постоим. Посмотрим».
Они стояли. Василиса наблюдала, как инструктор, крепкий мужчина в красной куртке, ставит мальчика лет девяти на сноуборд. Не на лыжи, а на одну доску. Это выглядело странно и неудобно. Мальчик падал раз, другой, но лицо его было не расстроенным, а сосредоточенным. А потом… потом он проехал метр, два, сохранив равновесие. Его лицо озарила такая победоносная улыбка, что Василиса невольно задержала на нём взгляд.
«Хочешь попробовать? – тихо спросил Евгений. – Только на доске. Она… она ближе к земле. Чувствуешь её лучше».
Василиса молча кивнула. Не от желания, а от какого-то внутреннего вызова. Если тот сопляк смог…
Инструктора звали Сергей Иванович. У него было лицо, вырубленное из старого дерева: глубокие морщины у глаз, которые много щурились на солнце и ветер, твёрдый, как гранит, подбородок. Он не улыбался детям. Он смотрел на них оценивающе, как скульптор на глыбу мрамора.
«Новичок? – бросил он, глядя на Василису. – Свои ботинки есть? Нет? Ладно. Сейчас подберём. Запомни первое правило: здесь все падают. И я падаю. Стыдно не падать. Стыдно – бояться встать. Поняла?»
Его тон был не грубым, а безапелляционным, лишённым сюсюканья. Василисе, уставшей от заламывания рук учителей и обеспокоенных взглядов родителей, это странным образом понравилось. С ним было ясно.