Альбина Емцева – Реставрация душ. Василиса. Дорога домой (страница 4)
Андрей поднялся с бокалом. Комната постепенно затихла. В его руке бокал с шампанским был неподвижен.
– Я, – начал он без пафоса, просто и ясно, – сорок лет строил. Заводы, цеха. Чтобы что-то стояло прочно. Сегодня смотрю на этот стол и понимаю: самое прочное, что я в жизни видел – не из бетона и металла. Оно вот тут, из плоти, крови и души собрано. Из вас. За семью! За то, чтобы эта крепость никогда не дала трещину!
– ЗА СЕМЬЮ! – прогремело в ответ десятком взрослых и детских голосов. Первый звон бокалов прозвучал чистым, хрустальным аккордом, возвестившим начало пира.
И будто по волшебному знаку, в этот момент на экране большого телевизора начался праздничный концерт «Старые песни о главном». А когда знакомая аранжировка заполнила комнату и на экране появился улыбающийся Филипп Киркоров, запевший о «родинке на щечке», по столу прокатилась волна тёплого, узнающего смеха.
– О, смотри-ка, наш Филипп! – воскликнула София.
– Без него и Новый год не Новый год, – ухмыльнулся кто-то из мужчин.
И случилось самое волшебное, что только может случиться в такой большой семье. Сначала запела Лена, тихонько, себе под нос. К ней присоединилась Тася, потом София, Маша, Кира, Лариса, Аня, Ирина. Женские голоса, разные по тембру, слились в один нестройный, но пронзительно душевный хор. А потом, смущённо подкашливая, чуть отставая от ритма, к ним присоединились мужчины. Запели все. Громко, фальшиво, сбиваясь, но вместе. Эта легкая песенка в тот миг перестала быть просто телевизионным фоном. Она стала их общим голосом, звуковым символом этого невероятного единения. Даже дети за своим столиком притихли, перестав жевать сладости, и смотрели то на экран, то на поющих взрослых с немым удивлением и уважением.
Потом начался сам пир. Шум стал всеобщим, оглушительным, но это был счастливый, жизнеутверждающий гам, музыка жизни. Новости, истории, воспоминания летели через стол, переплетаясь в одно яркое, живое полотно.
Саша рассказывал об Африке не романтично, а по-рабочему: о пыли, которая въедается намертво, о бесконечных согласованиях с местными властями, о невероятных звёздах в ночном небе саванны и о находке, которая, возможно, перевернёт всё в их исследовании. Фёдор, перебежав к взрослому столу, добавлял красок про «жуков размером с мышь и очень злых».
Артём и Кира делились московскими новостями, смешными и грустными историями из мира архитектуры, где советский гигантизм сталкивался с новыми, рыночными реалиями.
Володя рассказывал о Питере, о работе в полузаброшенном конструкторском бюро, которое пыталось выжить на заказах «новых русских», о красоте города, которая не тускнеет даже в самой глубокой разрухе.
Игорь говорил о Казани, о своей научной работе, сыпал терминами, которые мало кто понимал, но все слушали, очарованные его искренней увлечённостью.
А Ваня… Его низкий, грудной бас завораживал всех. Он рассказывал небылицы, которые были чистой правдой: о штормах у Курильской гряды, когда волна перекатывалась через мостик, о дельфинах, сопровождающих судно по ночам в биолюминесцентном свечении, о странных портах Юго-Восточной Азии, где пахло специями. Его дети, слушая отца, смотрели на него как на сказочного великана.
Женщины вели свои беседы – о детях, школах, здоровье, о том, как солить капусту и где купить хорошую шерсть для вязки. Их разговор был таким же важным и насыщенным.
Дети за своим столом жили своей, полной и насыщенной жизнью. Фёдор, как самый старший и опытный (он же был в Африке!), организовал «научную экспедицию» по изучению содержимого серванта, где хранились бабушкины фарфоровые слоники и старые фотографии. Василиса, получив статус «первого помощника», важно раздавала указания младшим. Они пили сладкий, шипучий лимонад, смеялись, спорили и чувствовали себя частью огромного, шумного, невероятно интересного племени.
Время текло незаметно, как песок в дорогих праздничных часах. Стол постепенно пустел, но ощущение праздника не угасало, а лишь перетекало в новую, более спокойную и душевную фазу. И вот на экране появилось знакомое, грубоватое, но по-своему доброе лицо. Комната постепенно затихла. Все, кто мог, повернулись к телевизору. Говорили немного, просто. О трудностях, которые пережили, о том, что самое страшное позади, о надежде на мир и на то, что новый год будет лучше. Та речь была усталая, но упрямая уверенность человека, который верит, что можно выстоять. Когда последние слова отзвучали, в комнате повисла короткая пауза. Андрей кивнул, глядя на своих сыновей и внуков.
– Правильно. Мир да согласие. В доме и в стране. Это главное.
А потом на экране засветились Спасская башня и циферблат курантов. В доме воцарилась та особая, торжественная тишина, что бывает лишь раз в году тишина всеобщего затаённого дыхания, предвкушения чуда. Все встали. Бокалы, стаканы, детские пластиковые стаканчики были подняты. Дети примолкли, широко раскрыв глаза. Василиса крепко сжимала руку матери.
Прозвучал первый удар. Глухой, медный, вечный.
– Десять… – начал считать диктор, и его голос подхватили десятки голосов в комнате. – Девять… восемь…
Глаза у всех блестели в полумраке, освещённом лишь разноцветными гирляндами на ёлке и голубоватым светом экрана. Руки искали и находили друг друга под столом и над ним. Лена взяла руку Сергея. Тася обняла Андрея за талию. Артём положил руку на плечо Киры. Саша стоял, обняв за плечи Машу. Ваня привлёк к себе своих малышей.
– …Три… два… один! С Новым годом!
Последний, двенадцатый удар отзвучал, и тишина взорвалась. Всеобщий, душераздирающий, радостный крик «УРААА!» заглушил на мгновение всё. Звон хрусталя и стекла потонул в этом грохоте счастья. Все чокались со всеми, кто был в радиусе досягаемости, обнимались, целовались, смеялись и вытирали украдкой навернувшиеся слёзы.
– С Новым годом! С новым счастьем! Здоровья!
Все стали друг друга обнимать и поздравлять. Они были просто одной большой семьёй, слившейся в едином порыве любви, благодарности и надежды на будущее.
Пиршественный стол был забыт. Люди разбрелись по комнатам, образовав маленькие, уютные группки. Кто-то сидел на диване, кто-то на полу, прислонившись к печке, кто-то стоял у окна, глядя на падающий снег. Разговоры стали тише, глубже. Вспоминали прошлые годы, тех, кого уже не было за столом, строили планы. Андрей, отойдя в сторонку, к печке, смотрел на эту картину. На седые и тёмные головы, на смеющиеся, усталые, счастливые лица, на детей, которые, наевшись сладкого и наигравшись, начинали клевать носами на плечах у родителей. Его самая заветная, тихая мечта сбылась. Не хватало только Василия со Светланой, но они ждали их на Рождество, и это растягивало праздник, делая его ещё долгожданнее.
А за окнами, в темно-синем бархате новогодней ночи, тихо и величаво падал снег. Крупные, пушистые хлопья, словно специально для них, укутывали дом, сад, машины во дворе в толстое, бесшумное, чистое покрывало. Внутри же этого дома горел свет, бился ключом жизнь, звучал сдержанный смех и тихие, душевные разговоры. И казалось, что этот свет, это тепло и эта всеобъемлющая любовь будут согревать их всех не только эту ночь, но и весь грядущий год. С Новым 1996 годом!
Первые дни января 1996-го в переполненном доме под Звенигородом были похожи на сладкий, медленный, уставший от шума сон. Москва с её тревогами и суетой, как и далёкие Питер, Казань, Владивосток, остались где-то за горизонтом, заслонённые снежными сугробами. Дом жил теперь своей, многолюдной, патриархальной жизнью, подчинённой ритму одной большой печки, общим приёмам пищи, шумным играм детей в коридоре и долгим, разгорячённым разговорам за вечерним чаем.
Утро начиналось теперь не в тишине. Ещё затемно поднимался Сергей, чтобы растопить русскую печь, но следом за ним, словно по цепочке, просыпались и другие мужчины. Андрей выходил на крыльцо, чтобы поколоть свежих дров – прежние запасы таяли с катастрофической скоростью. Артём, Саша, Володя, Игорь и Ваня поочерёдно выскальзывали на мороз «проверить машины» и незаметно для себя втягивались в мужские разговоры о моторах, дорогах и глобальной политике. Запах щепок, дыма и морозного воздуха смешивался в прихожей.
Потом все так или иначе собирались на большой кухне и в смежной гостиной на завтрак. Это был не просто приём пищи, а ежедневное, шумное собрание. Стол ломился от простой, сытной еды: огромные стопки дрожжевых оладий, которые Лена, Тася и София пекли на двух сковородах без перерыва, каша «геркулес» из чугунного котелка, бутерброды с домашним творогом и солёным огурцом. Чай пили заваренный покрепче. Разговоры были громкими, весёлыми, перекрывающими друг друга. Дети сидели на подоконниках, табуретках и даже на полу, образуя свой весёлый, крошащий печенье круг.
Обязательная послеобеденная прогулка превращалась в настоящее шествие. Одевались все вместе, с толкотнёй, смехом, поисками потерянных варежек. Взрослые надевали лыжи, кто на чём. Евгений действительно принёс с чердака старые деревянные лыжи поставил на них Василису, привязав ремнями к валенкам. Но теперь у неё был не просто отец в качестве инструктора.
– Давай, покажи класс! – подбадривал её дядя Ваня, сам рассекающий на широких лыжах.
– Смотри, не отставай от дяди! – смеялся Фёдор, уже уверенно скользивший рядом.