Альбина Емцева – Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти (страница 9)
– Ты держись, Катюша. Твой Витя обязательно найдется. Он сильный, раз о тебе заботился.
Девочка лишь кивнула, сжимая в руке платок, ее глаза были слишком взрослыми для ее возраста.
Вернувшись домой под вечер, измотанная до предела, Тася заставала все ту же тяжелую атмосферу. Однажды картина была особенно удручающей. Николай сидел у включенного радиоаппарата «Рекорд», его лицо было каменным. Зинаида рыдала, уткнувшись лицом в диванную подушку. Лена и Артемка испуганно жались друг к другу.
– Что случилось? – испуганно спросила Тася, скидывая пальто.
Николай мотнул головой на репродуктор. Диктор, уже другой, но с тем же невозмутимо-трагическим тембром, читал сводки:
«…Войска Ленинградского и Волховского фронтов продолжают закрепляться на отвоеванных рубежах. Блокада прорвана, но город еще остается фронтовым… Цена этой операции была неизмеримо высокой… Немецко-фашистские захватчики яростно сопротивляются…»
Великая новость о прорыве блокады тонула в сообщениях о новых потерях. А следом, как приговор, прозвучало:
«…На сталинградском направлении идут ожесточенные бои по ликвидации разрозненных групп противника. Уличные бои не утихают…»
Слово «Сталинград» повисло в воздухе, холодное и зловещее. Алеша был там. Каждая такая сводка была ударом по сердцам.
Зинаида подняла заплаканное, опухшее лицо.
– Почему они молчат?! – выкрикнула она, и в голосе ее слышались отчаяние и злоба. – Все трое! Ларик, Семен… Они же обещали! Писали бы хоть строчку! А Алеша… Господи, да где же он, где мой мальчик?!
Николай резко, почти с яростью, щелкнул выключателем радио. В квартире воцарилась гробовая тишина, которую не могли нарушить даже звуки с завода.
– Зина, прекрати! – его голос прозвучал хрипло и устало. – Не терзай себя и всех нас. Молчание – не значит… – он не договорил, не в силах вымолвить страшное.
Тася подошла, обняла тетю за плечи. Она чувствовала, как та вся дрожит.
– Тетя Зина, они сильные. Они наши. Они обязательно напишут. Просто… почта. Надо держаться. Ради них.
Но слова звучали пусто и безнадежно. Вера, как запасы дров и еды, таяла с каждым днем этого невыносимого, гнетущего молчания. Они сидели в своей хорошей, теплой квартире, среди уцелевших вещей, но чувствовали себя так, будто снова находятся в промозглом бомбоубежище, прижавшись друг к другу в ожидании разрыва, который вот-вот грянет над их головами и навсегда разрушит хрупкий мир, выстраданный такой страшной ценой.
Земля здесь не была землей. Это была сплошная, промерзшая до состояния чугуна каша из пепла, битого кирпича, металла. Утром советская артиллерия начала операцию «Кольцо». Казалось, само небо обрушилось на немецкие позиции. Грохот был таким, что у Алексея Соколова, лежавшего в полуразрушенном подвале бывшего цеха завода, из ушей текла кровь. Он не слышал разрывов, он чувствовал их всем телом каждым мускулом, каждой костью.
Он был одним из немногих, кто чудом выжил в том ноябрьском аду, когда их позицию смяли немецкие автоматчики. Очнулся он от пронизывающего холода. Лежал в груде тел, немцы, прочесывавшие территорию, приняли его за мертвого, лишь ткнув штыком в бедро. Боль была адской, но он не издал ни звука, потеряв сознание снова. Его нашли наши санитары только через двое суток, откапывая из-под обломков тех, кто еще подавал признаки жизни.
Госпиталь, если это можно было так назвать, находился в подвале на другом берегу Волги. Ранение в плечо оказалось сквозным, штыковая рана на бедре глубокой, но не смертельной. Врачи, истощенные до предела, выходили его. Едва встав на ноги, Алексей, еще хромая, потребовал вернуть его в часть.
– Ты с ума сошел, парень! – качал головой пожилой военврач. – Тебе бы месяц еще кости собирать!
– Мои там, – хрипло ответил Алексей, кивая в сторону зарева над Волгой. – Мои ребята там.
И его, еще не до конца окрепшего, отправили обратно, в самое пекло. Теперь он был в составе штурмовой группы, которой предстояло выбить немцев из укрепленного района в районе заводских поселков.
После артподготовки они пошли в атаку. Из-за клубов дыма и снежной пыли появлялись серые фигуры. Стоял нечеловеческий гвалт пулеметные очереди, взрывы гранат, крики «ура!» и предсмертные вопли. Алексей, припадая на больную ногу, бежал вперед, стреляя на ходу из своего ППШ. Он видел, как падал его новый наводчик, молоденький парень из Иваново, как старший сержант Просекин, тот самый, что считался пропавшим, с криком «За Родину!» бросался с гранатой под немецкий пулемет.
Ад длился несколько часов. Они вгрызались в немецкую оборону метр за метром, выкуривая врага из подвалов и полуразрушенных зданий. Алексей действовал на автомате, его сознание было сужено до простейших функций: видеть цель, стрелять, передвигаться, прятаться. Боль в ноге стала далеким, фоновым гулом.
К исходу дня их группа закрепилась на окраине поселка. Немцы откатились, оставив на подступах десятки тел. Бой стих, сменившись звенящей, неестественной тишиной, которую нарушал лишь треск пожаров и редкие одиночные выстрелы.
Алексей прислонился к обгорелому скелету грузовика. Силы окончательно оставили его. Руки дрожали от перенапряжения, во рту стоял противный привкус пороха и крови. Он посмотрел вокруг. Поле боя, усеянное темными пятнами тел, в багровых отсветах заката и пожарищ, было похоже на инфернальный пейзаж. Но это была их земля. И они ее отбивали. Ценой невероятной, страшной, но отбивали.
И тут, глядя на это страшное, но уже затихающее поле, его пронзила простая и ясная мысль: он жив. Он снова выжил. И там, в далекой Москве, его ждут. Мама, папа, сестры и братья… Они не знают, что он жив. Они, наверное, уже похоронили его в своих сердцах.
Словно движимый этим осознанием, он с трудом нащупал в кармане гимнастерки свой смертный медальон и карандаш. Не было ни бумаги, ни конверта. Он нашел в соседнем рюкзаке убитого товарища потрепанный блокнот и, оторвав чистый листок, прижал его к колену. Пальцы плохо слушались, замерзшие и покрытые копотью.
Он начал писать, торопливо, корявым, нетвердым почерком, стараясь выводить буквы четче:
«Здравствуйте, мама! Простите меня за долгое молчание. Не думайте ничего плохого. Я жив, здоров, воюю. Был легко ранен, сейчас уже почти зажило. Отлежался в госпитале и снова вернулся в строй. Дерусь за Сталинград, за наш дом, за вас. Чувствую, что скоро тут всему конец. Крепко-накрепко всех вас целую. Ваш Алексей. Ждите. Обнимаю.»
Он не писал о том, что его сочли мертвым, о штыке, о замерзших трупах, среди которых он лежал, о вшивой воронке, ставшей ему домом на неделю. Он писал о главном, что жив. Что борется. Что помнит.
Он сложил листок в аккуратный треугольник, не нуждающийся в конверте, и сунул его в нагрудный карман, поближе к сердцу. Завтра, при первой возможности, он передаст его с тыловиками. А пока он сидел, прислонившись к холодному металлу, и смотрел, как над руинами Сталинграда поднимается багровая, дымная луна. Впервые за долгие месяцы в его душе, израненной и ожесточенной, шевельнулось что-то теплое и хрупкое – надежда. Надежда, что это письмо, это простое солдатское письмо, дойдет через все фронты и вьюги до Москвы и снимет камень с сердца его матери. Он зажмурился, представляя ее лицо, и ему показалось, что он чувствует ее ладонь на своей щеке.
Глава 6: Стальная ловушка
Конец июня 1944 года, Белоруссия
Воздух был густым и сладковатым, пахнул разогретой хвоей, цветущими лугами и далеким дымом. Для Семена Соколова, механика-водителя танка Т-34 из гвардейской танковой бригады, этот запах был обманчивым. Он скрывал под собой вонь горелой солярки, раскаленного металла и смерти. После зимних боев под Воронежем их часть перебросили сюда, на 1-й Белорусский фронт, где готовилось что-то грандиозное. Что-то, что все втайне называли «Большим летним наступлением».
Их танк, тот самый «Грозный», на броне которого красовалась уже дюжина нарисованных звездочек по числу подбитых вражеских машин, стоял в укрытии на опушке белорусского леса. Внутри пахло привычной смесью машинного масла, бензина и пота. Командир, лейтенант Новиков, изучал карту. Наводчик Маркс, тот самый рябой парень из Воронежа, спокойно натирал панораму прицела куском ветоши. Заряжающий, молодой Коля, нервно посвистывал.
– Ну что, герои, заскучали без фрицев? – Семен попытался шутить, но голос его был напряженным. Они понимали, что их бригаде отведена ключевая роль.
– Скоро наскучим им сами, – хмуро буркнул Маркс. – Слышишь?
Семен прислушался. Сквозь броню доносился нарастающий, всесокрушающий гул. Это начиналась артподготовка. Операция «Багратион» стартовала.
Через несколько часов их танковая лавина ринулась вперед. Задача была дерзкой и смертельно опасной: совершить глубокий прорыв, обойти Бобруйск с севера и юга, сомкнуть клещи и захлопнуть ловушку для огромной немецкой группировки.
«Грозный» с ревом выскочил из леса на проселочную дорогу. Впереди, угадываясь в дымке, виднелись контуры деревень и хуторов, превращенных немцами в узлы сопротивления.
– Пехота справа, в цепь! – скомандовал Новиков в переговорное устройство. – Маркс, вон тот дзот, у околицы! Осколочно-фугасным! Огонь!
Выстрел оглушительно грохнул внутри боевого отделения. Семен, не отрываясь от смотровых приборов, вел тридцатьчетверку, петляя между воронками, стараясь не подставлять борт. Немцы опомнились от шока и открыли яростный ответный огонь. Пространство вокруг танка вздыбилось фонтанами земли и дыма. Пулеметные очереди забарабанили по броне, как град по железной крыше.